Высокое небо - Грин Борис Давыдович - Страница 15

— Слышали, Побережского взяли?..

— Не может быть! Почему, за что?

— Ничего не известно.

Оказавшись в тупике, люди всегда ищут спасительный ответ на вопрос, который не дает им покоя. Они призывают на помощь догадки, предположения, воспоминания, и из всего этого сооружают сложнейшие построения, которые прежде никогда не приходили в голову. Так поступают все, но не ошибается только тот, кто не поспешен в выводах.

Многие поверили в виновность Побережского. Рассуждали примерно так: «Ведь именно его, а не меня, тебя…»

А многие не поверили. Не в силах ответить себе на мучительный вопрос, они оставили его открытым на долгие годы. Так жить было куда труднее, надо было чем-то заполнить эту пустоту. И люди с головой уходили в работу, которая от всех бед спасение[1].

Аркадий Дмитриевич закончил новый двигатель, выросший из третьей модификации заводского первенца. Он уже запущен в серийное производство, приправлен на конвейер, и что ни день — идет отгрузка нового мотора на самолетостроительные заводы.

Похоже, все забыли о том, что обещали этому двигателю имя Серго Орджоникидзе, а может быть, руки не дошли… Но авиационный мотор, как и человек, не бывает без имени. Однорядную звезду воздушного охлаждения с взлетной мощностью 1000 лошадиных сил назвали М-62.

Тысяча сил — мощь! Она на двадцать пять процентов выше, нежели у предшественника. Пусть небольшой, но все же это и рывок в высоту. Истребитель с таким сердечком может вести воздушный бой более чем в четырех тысячах метров от земли. Поликарпов, должно быть, потирает руки…

В КБ стояли перед выбором: либо наращивать мощность двигателя на десяток — другой сил, либо отважиться на глубокую модификацию, сделать существенный бросок вперед. Первое было выгоднее заводу, потому что двигатель, который выпускали несколько лет подряд, хорошо «вписался» в производство и не было необходимости перекраивать технологию. Второе же непременно повлекло бы за собой лихорадку, она всегда сопутствует внедрению нового.

Сложность заключалась еще в том, что решение зависело от технического директора и главного конструктора, а разногласия между ними исключались, поскольку это был один человек — Швецов.

И все-таки верх взяла точка зрения конструктора. По-видимому, тут сыграл роль дальний прицел: ведь после того, как будут исчерпаны ресурсы первенца, можно взяться за принципиально новый проект.

Но вот вопрос: до каких пор можно черпать из одной и той же конструкции? Ведь все имеет предел, нельзя бесконечно перегружать двигатель. Чтобы прибавить мощность, одного желания, к сожалению, недостаточно.

Человек создал двигатель, а природа создала самого человека. Почему же она, самый мудрый конструктор, не смогла наделить свое создание неисчерпаемыми силами? Медики всего мира только мечтают об усовершенствовании сердца, этого человеческого мотора. Но то будут два действия: модификация или замена. А значительное увеличение мощности работающего сердца — как оно должно выглядеть? Разве что вмонтировать в организм компрессор …

А если компрессор придать двигателю? Ведь все дело в том, чтобы питать цилиндры воздухом, давление которого выше атмосферного. Это предотвратит падение мощности с увеличением высоты полета самолета, двигатель перестанет «задыхаться». Значит, воздух нужно сжать перед подачей в цилиндр. Наддув с помощью нагнетателя! Ничего, что сжатие вызовет повышение температуры — сработает охлаждение, испытанное воздушное охлаждение, которое тем интенсивнее, чем выше скорость самолета. А скорость увеличится, двигатель с нагнетателем непременно даст значительно большую скорость.

Выбор был сделан.

Поликарпов, казалось, только того и ждал. Едва завод дал первую партию двигателей с нагнетателем, он сразу пустил в переделку истребитель И-15бис, который еще три года назад с легкой руки Коккинаки завоевал славу «самого-самого».

У Поликарпова было острое зрение. Он и на этот раз раньше других увидел недостаток, присущий его машине, — малую маневренность. Раньше это не так бросалось в глаза, завораживал мировой рекорд высоты. Но теперь, когда появился новый двигатель, пелена с глаз опала.

Новый истребитель со значением назвали «Чайкой». Он и впрямь отличался высокой маневренностью, этому способствовало убирающееся в полете шасси. Максимальная скорость самолета доходила до 440 километров в час.

Если «Чайка» чем-то не походила на чайку, то это, конечно, своими крыльями: Поликарпов создал биплан. Птица обходится парой крыльев, а самолету хорошую маневренность на горизонталях придают две пары крыльев. Они помогают парить, несут его, как былинку.

Новый двигатель Швецова пришелся впору и на поликарповском истребителе-моноплане И-16. Чкалов, испытавший машину в воздухе, дал ей высокую оценку.

Ах, эти оценки мирного времени! Они рождались после мучительных раздумий, взвешивались на аналитических весах неподкупной совести, их давали знатоки своего дела — испытатели, у которых слово — на вес золота. И все-таки эти люди, говорившие сущую правду, заблуждались. Боевая машина могла показать себя по-настоящему только в бою.

В те дни немногие знали, что наши истребители сражаются в небе Испании. Бои уже шли в предместьях Мадрида, и машины Поликарпова были надеждой республиканцев. Первое время они, надо сказать, оправдывали эти надежды: немецкие и итальянские эскадрильи, поспешившие на помощь генералу Франко, не выдерживали натиска наших маневренных, напористых истребителей. Обломки фашистских самолетов, сбитых «нашими», догорали на мадридских площадях, радуя истомленных войною людей. Жители испанской столицы на свой лад перекрестили хранителей неба, дали им ласковые имена. Были бипланы и монопланы, стали «чатос» и «моска» — «курносые» и «мушки».

Далеко на востоке, за тысячи километров от испанского фронта, в русских городах сугубо штатские люди становились стратегами. По вечерам они выходили из домов, обступали огромные уличные карты военных действий и с болью смотрели, как изогнутые черные стрелы, словно сахарные щипцы, сжимали Мадрид.

Республиканцы бились из последних сил. Гитлер, чтобы помочь Франко, бросил в Испанию крупные соединения новейших истребителей Мессершмитта. Их превосходство обозначилось сразу. «Курносые» и «мушки» были не в силах с ними соперничать: в воздухе они оказывались слабее.

Этот вывод тяжкой вестью переходил из инстанции в инстанцию, обрастая заключениями экспертов, особыми мнениями военных специалистов и руководителей авиапрома. Прежние оценки разом поблекли, утратили свою значимость и скорее походили на ярлыки, которые все еще украшают уцененный товар.

В штабах и наркомовских кабинетах бились в поисках ответа на вопрос: как такое могло случиться? Ведь наша авиация всего за каких-нибудь несколько лет совершила гигантский скачок вперед. Только завзятый скептик, а то и просто злопыхатель, мог умалить значение блистательных дальних перелетов, каскада рекордов, размаха авиационных новостроек. Что же произошло?

Ответ давался мучительно трудно. И все же, вырвавшись за рамки привычных представлений, специалисты склонялись к тому, что головокружительные успехи вызвали головокружение. Чем они были значительнее, тем нереальнее мы их оценивали.

Напрашивалась безрадостная аналогия. Будто мы поставили гигантский авиационный спектакль, разыграли его талантливыми силами, и сами же были зрителями и критиками. Но, восхищенные ярким зрелищем, вдруг забыли, что мы не только зрители. Впечатление было так захватывающе, что зритель вытеснил в нас критика. И эту ошибку жизнь использовала против нас самих.

Конструкторам тоже было над чем задуматься. Многолетняя работа «на рекорды» обернулась неожиданным финалом. Разумеется, за плечами осталась хорошая школа, пришла творческая зрелость, и никто не помышлял о том, чтобы перечеркнуть все то, чего удалось достигнуть, но было ясно: дальше придется работать уже не так, как прежде. Наступают иные времена, и часы надо будет сверять не по восхитительным воздушным парадам, а с самой жизнью.