Детство в девяностых (СИ) - Стилл Оливия - Страница 15

«Володю там, наверное, уже в армию забрали… — тоскливо вздыхала Даша, — Когда-то мы теперь увидимся? Да и увидимся ли…»

Даша возвращалась домой грустная, еле ковыряла вилкой свой ужин, а потом ложилась на кровать и тихо плакала.

— Что с тобой? — как-то раз под вечер спросила мама, видя, что глаза у Даши на мокром месте.

— Мама, я в деревню хочу.

— Теперь только на будущее лето в деревню поедешь, — ответила мама, — Щас какая тебе деревня…

И Даше от этого становилось ещё грустнее.

Глава 28

В отличие от своей сестры, бестолковой ветреной Вали, Галина поступила в институт с первого раза. На факультет ПГС — то бишь, промышленно-гражданского строительства.

Трудно давалась Гале инженерная наука. Она и в школе-то у себя в деревне звёзд не хватала. Но цель, что твёрдо стояла перед ней — выучиться и остаться в Москве — заставляла её яростно вгрызаться в гранит науки даже по ночам. Ей казалось, что она скорей застрелится, чем вернётся снова в деревню месить навоз, к своим крикливым необразованным родителям.

Красавицей Галя не была. Из всех троих сестёр она вышла самая неказистая. Невыразительное, с мелкими чертами, лицо, плохая от природы кожа, и жиденькие серые волосы, стянутые сзади резинкой в крысиный хвостик. Неудивительно, что парни в институте совсем не обращали на неё внимания.

Однажды приглянулся ей на потоке один сокурсник — высокий, кареглазый. Аркадием звали. Она поглядывала на него украдкой, не питая, впрочем, особых надежд: по нему сохла каждая вторая девчонка в её группе.

И вот как-то раз он сам к ней подошёл, этот Аркадий. Когда шли после института к метро весёлой студенческой толпой.

— Галь, — сказал он, — Дай двадцать копеек…

Двадцать копеек у Гали лишними не были — сама тянула до стипендии. Ела одни пустые макароны, запивая кипятком без заварки. Тем не менее, загипнотизированная его взглядом, открыла свой кошелёк и протянула ему деньги.

Аркадий молча взял и тут же подошёл к ларьку у метро:

— Дайте эскимо!

Молоденькая продавщица протянула ему запотевший шоколадный брикет на палочке. Тот взял, заигрывая, подмигнул продавщице и с невозмутимым видом принялся уписывать купленное мороженое.

Галя так и застыла. У неё было ощущение, будто ей съездили по физиономии мокрой тряпкой. Сколько раз, проходя мимо этого ларька, она сама облизывалась на все эти «стаканчики» и «эскимо», но не могла позволить себе ничего из этих вкуснейших советских лакомств! В такие моменты она часто мечтала, что вот был бы у неё мальчик, угостил бы мороженым… А теперь, получается, она сама, того не ведая, угощает мужика!..

В ту же секунду слетела у неё с глаз розовая пелена девической влюблённости. Слетела раз и навсегда.

«Чтобы я ещё раз дала мужику хоть копейку… Да ни в жизнь!» — клокоча от негодования, думала она.

Эти двадцать копеек, отданные парню на мороженое, долго ещё отрыгивались Галине. С тех пор все мужики умерли для неё как класс — точнее, остались, но лишь как ступеньки для достижения её, Галиных, целей. И решила она тогда, что вернёт себе эти двадцать копеек. Вернёт, и под большие, очень большие проценты.

«Ты вернёшь…» — мысленно сказала она, когда встретила Юрку, сына хозяйки квартиры, где она, уже после института, снимала комнату.

Юрка, тихий очкарик-домосед, видевший дотоле девушек только издали, попал под её чары почти мгновенно. Напрасно его мамаша-каракатица хваталась за сердце и хрипела: «Врача! Врача!..», когда узнала, что они подали заявление в ЗАГС. Напрасно, оставшись с Галей наедине, когда сын побежал звонить в «скорую», тяжело ворочала языком, задыхаясь от ненависти:

— Аферистка ты, лимитчица… Я вам зелёную улицу всё равно не дам…

Галине долго не удавалось забеременеть. Юрка в сексе был полным нулём — ничего не умел, всему его учи. Подкидывала дровишек в огонь Каракатица, тихо, но изощрённо пиявила невестку, била по самому больному. Галя закрывалась в туалете и плакала. Вечерами, лёжа с мужем в постели, жаловалась ему на свекровь, на что тот неизменно отвечал, как заведённая кукла:

— Она моя мать.

Вообще, от Юрки, кроме московской прописки, оказалось мало толку. Не умел Юрка ни денег заработать, ни по карьерной лестнице подняться, хотя тоже по образованию инженером был — авиационный институт закончил. Раз сделали его бригадиром — двух месяцев не продержался, написал заявление.

— Ну его в болото, это бригадирство… Не могу я…

В тот день, когда жена потащила его с собой в лесопарк, и он сломал об дерево лыжу, сказал то же самое:

— Ну их в болото, эти лыжи…

Галина крутилась сама. Торчала до ночи на работе в своём проектном институте — домой не несли ноги. Когда забеременела Дашей — и то ходила на работу чуть ли не до родов.

Юрка очень хотел ребёнка. Сам вёл себя, как ребёнок, когда в дом принесли запелёнутую куколку — новорожденную. Стирал в ванне пелёнки. Кормил из бутылочки. Сам гулял в скверике с коляской.

Каракатица баба Зоя с сарказмом комментировала, будто обращаясь к невидимой публике:

— Девочка, наверно, когда подрастёт, будет его мамой называть. Мама Юра и папа Галя…

«Папа Галя» выскочила обратно на работу через три месяца после родов. А ещё через три месяца, вернувшись вечером с работы, заявила:

— Меня направляют в колхоз. На две недели.

Баба Зоя, сама ещё ходившая на работу, знала кодекс законов о труде. Размахивая этим кодексом, сама лично отыскала контору невестки.

— Кто здесь у вас начальник? — грозно заявила она с порога.

Грузный, с проседью мужчина лет пятидесяти, сидящий за столом у окна, повернул голову.

— Вы начальник? Что же это вы такое делаете?! — накинулась на него баба Зоя, — Какое вы имеете право кормящую мать с грудным ребёнком в колхоз отправлять?..

— Позвольте… — растерялся начальник, ошеломлённый таким горячим нападением, — Она сама изъявила желание…

Галина вернулась из колхоза весёлая, посвежевшая — в девять вечера. Юрий только что покормил девочку, уложил спать. Плотно прикрыв за собой дверь комнаты, вышел в коридор. И, ни слова не говоря, размахнулся и дал жене в глаз кулаком.

В ту ночь она забрала ребёнка и уехала поздним рейсовым автобусом в деревню. От села поймала попутку. И так и явилась на пороге родительского дома — с младенцем на руках и с большим фиолетовым фонарём под глазом.

А через несколько дней вдогонку приехал Юрий. Дед Лёша перехватил его на крыльце, с размаху дал по очкам:

— ПОди, гад, вон с мОего дому!!!

Галина, босая, выбежала из загорадки, догнала мужа на остановке. Целый день они бродили где-то по задам, выясняли отношения. Лишь под вечер вернулись в избу, притихшие и будто помирившиеся. Ночью Галя вызвала мать в огород.

— Мне в Москву возвращаться надо, мам… Работа у меня там… А Дашу мы пока у вас оставим… Как устаканится всё, заберём её…

Глава 29

За десять лет так ничего и не устаканилось.

Юрий сидел в своём НИИ, решал кроссворды на рабочем месте. Приходил домой, брал тарелку с ужином и кружку с чаем, утыкался в телевизор. Галина приходила домой поздно вечером; пахала на двух работах не покладая рук с одной только целью — съехать от ненавистной Каракатицы.

А потом грянули девяностые. Развалился, словно карточный домик, Советский Союз.

Рухнули кооперативы. Рухнула экономика. Начали массово закрываться проектные институты; сотрудникам нечем стало платить зарплату. Кто попроворнее да похитрее, ушли в так называемый «бизнес». В том числе и институтский приятель Юрия — Вадим Ковальский.

Ковальский решил уйти в торговлю. Открыл точку. Позвал к себе Юрия, вместе «делать бизнес». Юрия хватило только на один день.

Пришёл домой злой, как чёрт. Галина первая задала вопрос:

— Ну, как бизнес?

Юрий аж плюнул:

— Ну его в пиз… ду, этот бизнес!!! Только яйца там стоять, отмораживать…