Математика любви - Дарвин Эмма - Страница 81

– Шкипер выражает вам свое восхищение, мисс, сэр, однако просит немедленно спуститься вниз. Пожалуй, дело обстоит хуже, чем мы ожидали.

Небо прямо у нас над головами расколол удар грома. Мы невольно посмотрели вверх. Над нами, на верхушке и реях грот-мачты, танцевало бледно-сиреневое свечение, особенно заметное на фоне черных клубящихся туч.

– Огни святого Эльма! – воскликнула Люси. – Я так давно мечтала увидеть их…

Голос ее оборвался, когда корабль ухнул в глубокую впадину между валами. Я выпустил из рук фальшборт, потерял опору и покатился по палубе.

– Стивен!

Люси присела, вцепившись в кофель-планку, и схватила меня за руку. Моя мокрая ладонь уже почти выскользнула у нее из пальцев, когда корабль резко накренился на другой борт, но она удержала меня, изо всех сил сжав мою руку. Корабль выровнялся, я вновь обрел опору под ногами, затем с трудом встал и выпрямился.

Дюйм за дюймом мы пробирались вдоль борта к трапу, а когда наконец добрались до салона, я все еще пребывал в некотором шоке и с готовностью опустился на одну из обитых войлоком скамеек, которые тянулись по бокам. Люси потянула завязки своего плаща и сбросила его на пол. В небольшие иллюминаторы пробивался тусклый серый свет, и хотя над столом висел зажженный фонарь, он так раскачивался из стороны в сторону, что я никак не мог рассмотреть выражение ее лица.

Остальных пассажиров не было видно, хотя, проходя мимо каюты племянника преподобного мистера Брэдшоу, мы расслышали слабые стоны, доносившиеся из-за двери. Мы не могли даже заказать чай, в котором так нуждались, поскольку в ответ на просьбу Люси нам было сказано, что капитан приказал погасить все топки и что нам подадут только эль или бренди, если мы пожелаем. Ни того, ни другого нам не хотелось, поэтому мы уселись на скамейки и заговорили о посторонних вещах, прерываемые стонами корпуса корабля, раскатами грома и воем ветра, который заглушал все остальные звуки.

Люси отвечала все более и более невпопад, пока не умолкла совсем. Я подумал, что качка начала наконец сказываться на ней, потому как даже мне приходилось утихомиривать разбушевавшийся желудок, когда вдруг особенно сильный толчок швырнул корабль носом в огромную стену темно-зеленой воды, которая с шумом ударила в иллюминатор над плечом Люси.

Она вскрикнула и прижала ладонь ко рту. Когда корабль выровнялся, она прошептала:

– Простите меня.

– Вот это удар! – пробормотал я.

Она кивнула, но тут судно внезапно и страшно провалилось вниз, море изо всех сил ударило нас снова, теперь уже со дна, и лицо ее исказилось от ужаса. Я видел, как она вцепилась зубами в руку, чтобы не закричать, а другой ухватилась за спинку сиденья. Глаза у нее были полузакрыты.

– Вам лучше перейти сюда, – предложил я, привстал и протянул руку, чтобы помочь ей перебраться в дальний угол салона.

Она кивнула и начала потихоньку передвигаться по скамье в противоположный угол, когда корабль снова ухнул вниз. Я поневоле опустился на место. В это мгновение очередная стена воды обрушилась на судно, и со сдавленным криком Люси упала в мои объятия.

На несколько минут понадобились вся моя сила и самообладание, чтобы удержать нас обоих, поскольку Люси не за что было ухватиться и ее швыряло по каюте, как тряпичную куклу. Я прижал ее к себе, чувствуя, как вздрагивает от беззвучных всхлипов ее хрупкое тело. Она спрятала лицо у меня на груди, обнимая меня так же крепко, как и я ее.

Прошло какое-то время, прежде чем я осознал, что корабль уже не так сильно подпрыгивает на волнах, не проваливается во впадины между ними, хотя по-прежнему только моя рука, вцепившаяся в спинку сиденья, удерживала нас от падения на пол. Люси подняла голову, ее волосы скользнули у меня по подбородку, и я ощутил прилив холодного воздуха к тому месту, где она прижималась щекой к моему сюртуку.

– Прошу про-о-о-ще-е-ния. Это единственное, что может напугать меня до полусмерти.

Очередная волна, хотя и меньше предыдущих, ударила в борт судна, и она вздрогнула. Я снова прижал ее к себе. Как только представилась такая возможность, она заговорила, словно надеялась, что звук собственного голоса поможет ей справиться с собой.

– Я знаю, что нам ничего не грозит, я знаю, что здесь мы в большей безопасности, чем на палубе, что корабли каждый день сталкиваются с подобными шквалами, благополучно выходя из этих стычек. Я ненавижу себя за свою глупость и слабость!

– Если вы испуганы, значит, испуганы, – сказал я. – В этом нет ничего постыдного. У каждого из нас есть свои личные страхи.

Люси подняла голову и взглянула на меня. Потом она тихонько вздохнула, отвела глаза, смертельная бледность на щеках понемногу сменилась жарким румянцем, и мы неловко высвободились из объятий друг друга. Когда появился стюард с сообщением, что на камбузе вновь развели огонь и он готов подать нам чай, если мы все еще хотим его выпить, мы сидели за длинным столом, с некоторой горячностью обсуждая диспозицию французского флота в битве под Копенгагеном.

Погода улучшалась с той же быстротой, с какой испортилась некоторое время назад, и после того как тем, кто способен был передвигаться, подали ужин, мы с радостью покинули душный салон и поднялись на палубу. Нам сообщили, что шторм заставил корабль лишь слегка отклониться от курса, и сильный соленый ветер, посвистывавший в такелаже и шаловливо игравший парусами и капюшонами, сейчас гнал его вперед. Ходить по раскачивающейся палубе было все еще нелегко, но облака поднимались и даже начали расходиться. О том, что мы находимся в южных широтах, свидетельствовала быстрота, с которой солнце катилось вниз по небосклону, уступая место сумеркам. Но воздух оставался достаточно теплым, чтобы, забившись в укромный и защищенный от ветра уголок, можно было наблюдать за пенными барашками волн, бегущими к берегу прямо по курсу корабля, и за солнцем, опускавшимся в воду по правому борту.

Несколько мгновений мы сидели молча. Моя рука ощущала прохладу в том месте, где раньше за нее держалась Люси, которая теперь сидела, сложив руки на коленях. Ее пальцы посинели от холода, и меня вдруг охватило желание согреть их своим дыханием.

Нетвердым голосом она поинтересовалась:

– Я… я не рассказывала вам о нашей экспедиции в Бургундию?

– Нет.

– Неужели я действительно вам ничего не рассказывала? Не может быть!

Я заставил себя вслушаться в то, что она мне говорила.

– Вы обмолвились лишь, что ездили туда, чтобы повидать этого малого, Ниса.

– Нипса, – поправила она. – Месье Джозефа-Нисефора Нипса. – Она умолкла, и я услышал, как она легонько вздохнула, прежде чем продолжать. – Он… он тоже делает солнечные картинки, как и мистер Веджвуд, но с использованием другого метода. Но, пожалуй, будет лучше, если я начну с начала. Я вам не говорила, что ходила в магазин гравюр и эстампов, чтобы приобрести несколько видов Брюгге и Мехелена на память? – Я отрицательно покачал головой. – В общем, я разговорилась с продавцом о камере-обскуре, и он упомянул, что видел несколько солнечных картинок, изготовленных с ее помощью. – Судно накренилось, и Люси покачнулась, вцепившись руками в крышку люка, и на мгновение ее запястье коснулось моего колена. – Он… он родом из Бургундии, а совсем не бельгиец.

– И в чем же состоит этот «другой метод»? – поинтересовался я, мысленно радуясь тому, что, сидя рядом с ней на крышке люка, мне несложно избегать ее взгляда.

– Месье Нипс сумел защитить свои изображения от потемнения – во всяком случае, до некоторой степени – с помощью азотной кислоты. И он использует солянокислый аммоний, что замедляет процесс потускнения фотографий на свету. Он также пытался изготовить печатные пластины. Именно обещание показать все это позволило мне убедить Джорджа в том, что нам следует съездить в Гра, чтобы увидеть все своими глазами, хотя бы ради моего отца. С помощью камеры-обскуры месье Нипс сделал изображения видов, открывающихся из его окон, – крыш и голубятни. – Голос ее изменился. Из равнодушно-торопливого, каким она начала свое повествование, он превратился в взволнованный и восторженный, который был так хорошо мне знаком. – Но изображения оказались не очень четкими. Кроме того, как и у мистера Веджвуда, они были негативными: то, что в жизни светлое, на них стало черным, а то, что бывает темным, оказалось белым. Из-за этого они выглядели несколько странно и непривычно, в отличие от насекомых и перьев мистера Веджвуда. Он довольно-таки сдержанно рассказывал о самом процессе, пока Джордж не вышел из комнаты, зато после этого, несомненно, обрел красноречие. Кажется, я обнаружила еще одно преимущество своего пола. – Я стиснул кулаки, а она продолжила: – Он уже немолод, но по-прежнему с воодушевлением ищет новые идеи и подходы. Раньше он проводил эксперименты вместе с братом. Во времена Республики он находился в гарнизонных казармах в Калигари, а его брат был офицером французского флота.