Математика любви - Дарвин Эмма - Страница 91

Она подошла и заглянула мне в глаза.

– Разумеется.

Но оттого, что я выразил свои опасения вслух, они ослабели. Я взял со стола письмо.

– Привратница в монастыре поймет, о ком речь, если вы назовете Каталину сестрой Андони. – Люси взяла у меня письмо. – Сможете ли вы отдать его Каталине в собственные руки? Она говорит по-английски. По крайней мере, раньше говорила. Объясните ей цель своего прихода, остальное она найдет в письме. И еще я написал, что вы мой друг, которому я полностью доверяю.

Она положила письмо в ридикюль и сказала, не поднимая глаз:

– Я понимаю. Благодарю вас.

Мы шли по узеньким улицам, вдоль которых теснились столь высокие дома, что создавалось впечатление, будто мы идем по дну ущелья, и она с интересом оглядывалась по сторонам. А вокруг царила суматоха. Мужчины и женщины несли дрова для печей и еду, а по мостовой степенно вышагивали мулы, нагруженные тяжелыми корзинами с рыбой и зерном. Люси рассматривала высокие окна со ставнями, готовыми в любой момент закрыться в случае жары или бури, вглядывалась в полумрак лавок, торгующих хлебом, гончарными и скобяными изделиями, гравюрами и эстампами, тканями, статуэтками святых, вином.

– Почему-то войну представить легче, когда идешь по улице, а не стоишь в чистом поле, – внезапно заметила она. – Может быть, это оттого, что города – тоже дело рук человеческих. Вы были здесь? Во время осады, я имею в виду?

– Нет, здесь стояла дивизия Грэхема. Мы были в Бера.

– Я никогда не забуду того, что вы написали о Бадахосе. – Она заколебалась. – Или, скорее, того, о чем вы не написали, но что я живо себе представила.

– В самом деле? Или я должен надеяться, что ваше воображение оказалось бессильным?

– Быть гражданским лицом – женщиной, ребенком – в таком месте… Всегда следует помнить, что все мы тоже участвуем в войне, пусть по-своему. Никто не может чувствовать себя в безопасности. И слишком часто нам некуда бежать от нее.

– Понимаю, – отозвался я. – То, что мне довелось повидать…

Но даже ради Люси я бы не рискнул облечь свои воспоминания в слова. Пройдя еще несколько ярдов, мы оказались на широкой площади, где и располагался монастырь Сан-Тельмо. Люси замерла, прижав к груди ридикюль.

Я слишком хорошо знал это место. Камни мостовой будили в моей душе многочисленные воспоминания, так что я даже не подумал о том, какое впечатление должны произвести на нее мрачные высокие стены и тяжелая дверь женского монастыря. Внезапно перед глазами у меня отчетливо встало видение – Люси, сидящая у окна прошлой ночью. Что это было? Мысли о предстоящей миссии не давали ей уснуть? Или шторм повлиял на ее желание помочь мне связаться с Каталиной?

– Вы не должны этого делать, – сказал я. – Я не могу просить вас об этом.

– А вы и не просили, – отрезала она. – Я сама вызвалась. Мои воспоминания о том, что случилось во время шторма, придали ее словам смысл, которого она в них не вкладывала, и, охваченный противоречивыми чувствами, я взял ее под руку, намереваясь развернуться и уйти.

– Нет, я отправлю письмо почтой. У меня нет никакого права…

Она отказалась последовать за мной.

– Да, вы не имеете никаких прав на меня. Но я намерена помочь вам, если вы только дадите мне такую возможность. Стивен, давайте встретимся с вами, – она посмотрела на угол площади, – вон в той кофейне.

Именно там, чего она, естественно, не знала и знать не могла, я впервые встретил Мерседес. Она сжала мою руку.

– Прошу вас, не волнуйтесь, если я несколько задержусь. Я ведь должна буду сделать так, чтобы меня поняли и удовлетворили мою просьбу. Но может пройти еще какое-то время, прежде чем она освободится, чтобы поговорить со мной.

Внезапно я понял, откуда она черпает силу духа и мужество, необходимые для выполнения этой задачи. Но это понимание отнюдь не вызвало во мне удивления: я слишком хорошо знал ее. Или, точнее, я осознал умом те чувства, которые давно уже зрели в моем сердце.

Я молча пожал ей руку. Она ответила мне тем же, но тут же отняла руку, подошла к тяжелой двери и позвонила в колокольчик.

Эхо его робко донеслось из-за высоких стен, и прошло несколько томительных минут, прежде в двери отворилось окошечко. Люси сказала несколько слов, выслушала ответ, заговорила снова. Потом в большой двери открылась узенькая дверца. Я успел заметить зелень, беленные известкой каменные стены и черную сутану. Потом Люси перешагнула порог, и дверь закрылась за ней.

Итак, мне ничего не оставалось, кроме как ждать ее возвращения. Несмотря на все старания сохранять спокойствие, я не мог не думать о том, что происходит сейчас в стенах монастыря, и сердце мое сжималось от страха, порожденного неуверенностью. Я вошел в кофейню. В ней тоже ничего не изменилось. После яркого света снаружи мне показалось, что внутри царит полумрак. Посыпанный песком пол скрипел у меня под ногами. Я заказал бокал бренди, уселся за обшарпанный столик у окна и принялся ждать.

Что подумает Каталина? Навестить ее пришла незнакомая англичанка, на полузабытом языке говорящая о ее прошлом, которое причинило ей такую боль и которое она наверняка предпочла забыть и сохранить в тайне. Не подумает ли она… Господи Иисусе! Даже Каталина вполне может решить, что Люси – моя любовница. Если бы это было правдой, я при всем желании не смог бы нанести ей более тяжкого оскорбления. Но даже при том, что все обстояло совсем не так, Люси слишком легко могла стать жертвой насмешек и презрения.

– Сеньор? – обратилась ко мне девушка, обслуживающая клиентов. Избегая смотреть ей в глаза, я распорядился принести еще бренди.

Правда заключалась в том, что я не мог знать, о чем подумает Каталина. Столько долгих лет мне чудился ее голос, пусть даже она не произносила ни слова, я видел слезы в ее глазах, пусть даже не мог разобрать черт ее лица, но даже и это было лишь сладкими образами, которые я носил в своем сердце. Когда-то я мог представить, что она здесь, рядом со мной, что я слышу ее негромкий глубокий голос, но теперь я ощущал лишь ее незримое присутствие, поскольку милый образ потускнел и стерся от времени.

Я знал, что Люси будет говорить очень осторожно, подбирая слова, вглядываясь в лицо Каталины и ища признаки того, что она ее понимает. Я представил себе ее тоненькую, напряженную фигурку, глядящую на мою любовь, на то, как свет падает на ее лицо, как глаза ее светятся печалью или счастьем. Вот это я мог представить себе вполне отчетливо. Но лица Каталины вообразить не мог, как ни старался. Она явилась ко мне словно бы во сне: я знал, что это она, но не видел ее.

Заплачет ли она или, наоборот, придет в ярость оттого, что я так долго пробыл совсем рядом с ней? Останется ли равнодушной? Нет, Боже милостивый, только не это! Для этого мы слишком сильно любили друг друга. И у нас родился ребенок.

«Быть женщиной – в таком месте… Всегда следует помнить о том, что все мы тоже участвуем в войне, пусть и по-своему. Никто не может чувствовать себя в безопасности. И слишком часто нам некуда бежать от нее». Так сказала Люси. И вдруг сердце мое сжалось от страха, потому что я понял – или решил, что понял, – что она имеет в виду. Каталина искала покоя, убежища от мира и его войн. Но где-то, в Бера или по дороге сюда, в сожженный и разрушенный Сан-Себастьян, не успевший оправиться от ужасов войны, которая прокатилась через него всего несколько недель назад, она, как и многие другие женщины, могла подвергнуться насилию солдат или негодяев, которые всегда идут вслед за армией. Ведь какой-нибудь мужчина мог… О Боже!.. Я своими глазами наблюдал слишком много подобных сцен.

С мыслью о том, что над ней могли надругаться, я с трудом поднялся из-за стола и заковылял к выходу. А потом, когда меня стошнило в сточную канаву, вдруг подумал, что Идоя может быть вовсе не моим ребенком. Быть может, она стала не плодом любви, а семенем насилия, результатом боли, ужаса и позора Каталины. «Если так, – думал я, прижавшись лбом к стене кофейни, – тогда для всех было бы лучше, если бы Идоя умерла».