Год Дракона - Давыдов Вадим - Страница 121

– Это все, Данек. Не звони, я позвоню сама. Ты и так будешь видеть мой маячок. До встречи.

Она отключилась, – как выпала, и тут же включился Богушек:

– Задержать?!

– Нет.

– Дракон...

– Нет, я сказал!!!

Он поднял глаза на Карела, стоявшего перед ним, и Втешечка в ужасе отшатнулся: слезы, полные глаза слез.

– Делай, что можешь, и да случится, что должно. Она знает это, Гонта. Пусть едет. Просто не спускай с нее глаз.

МИНСК, 18 МАЯ. ВЕЧЕР

Павел сел в «шестерку», достал телефон и набрал номер Олеси. Девушка уже спала, – он услышал по голосу:

– Алло? Паша?!

– Ну. Ты это... Вставай, в общем. Собирайся. Я заеду за тобой сейчас.

– Что? Что случилось?

– Я приеду, расскажу. Не по телефону, поняла? Со мной все пучком.

– Ты что, в аварию...

– Не я. Я в норме, говорю же. Некогда, Олеська, давай!

– Да. Да, Пашенька, хорошо!

Когда он подъехал, она уже ждала его на крыльце общежития, ежась от холода и кутаясь в курточку. Он мигнул фарами, Олеся подбежала, открыла дверцу, забралась на сиденье. Увидев его лицо, побледнела:

– Что, Пашенька?!

– Андреича. С Татьяной. Убили.

– А-а-а... – Олеся обмякла, Павлу даже показалось, что она или упала в обморок, или сейчас упадет. Но нет, – справилась. – Ох... Как... Пашенька, как же это?!

– Это Лукадрищев, сука рваная.

– Паша...

– Что, бля, Паша?! – прошипел Жукович. – Ты ж не знаешь ничего! Ладно. Короче, барышня в больничке, надо за ней ходить, пока чехи не приедут, не заберут ее.

– Какие... какие чехи?!

– Андреич на чехов работал. Ну, не на чехов, но с чехами. Еще до этой всей заварухи. Короче, не суть. Надо за барышней, в общем. Сможешь?

– А ты?

– Ну, и я, понятно, подай-принеси-купи-съезди. Ну, я ж за барышней не могу, понимаешь, мужик же я!

– Поехали, – Олеся пристегнулась, посмотрела на него. – Поехали, расскажешь по дороге. Только все-все расскажи мне, Пашенька, чтобы я все-все знала!

ПРАГА, 18 МАЯ. ВЕЧЕР

Он вышел от Карела, втянул в себя ночной воздух со свистом. Постоял немного, глядя вдоль улицы, освещенной ярко-желтыми фонарями – настоящими, старинными, сколько сил и средств они положили, чтобы ничего не нарушить, не повредить в этом чудесном городе, столице их сказочного королевства. Только зачем теперь это все?! Если с Еленой...

Про Сонечку он не думал. Не мог поверить.

Майзель набрал номер Ботежа и, услышав его голос в динамике, сказал тускло:

– Вставай, Иржи. Хватит спать.

– Пан Данек...

– Собери мне всех своих, Иржи. Я хочу с вами поговорить.

– Почему я? – прокашлявшись, все еще сиплым голосом спросил Ботеж.

– Потому что Елена тебя любит, как родного отца. Потому что ты кажешься мне человеком, Иржи. Потому что я назначаю тебя главным во всем вашем стойле. И лучше не спорь со мной.

– Что случилось?

– Елена уехала в Минск.

– О, Боже.

– Собери мне их, Иржи, – повторил Майзель и с треском захлопнул аппарат.

Он вошел в редакцию, в кабинет к Ботежу, – один. Люди, как по команде, смолкли и повернулись к нему.

Почти все они видели его впервые. Почти все. Он таился от них, потому что чувствовал, – нет, не стоит. Он никогда не говорил с ними. Никогда не спускался до объяснений и оправданий. Считал, что умные не нуждаются в этом, что должны и так понимать. Он даже никогда по-настоящему не злился на них, до тех пор, пока не началось у него все это с Еленой. Но теперь...

Он сел на стул верхом и обвел их всех взглядом. И никто из них не смог больше секунды удержать его взгляд своим.

Мужчины и женщины, пожилые и не очень. Поколение, заставшее весну. Те, в кого он так верил в самом начале. Еще когда не был Драконом, когда был мальчиком, читавшим под одеялом Конквеста и Кундеру, Солженицына и Панича, Маркса и Бэкона, Монтеня и Соловьева, Чапека и Кафку. Те, кто предали его, так и не решившись ни на что настоящее. Те, кто проболтали все на свете. Те, кто проболтали бы все, если бы они с Вацлавом вовремя не отшвырнули их прочь с дороги.

Первым нарушил молчание Ботеж:

– Пан Данек... Мы не знали. Она не сказала никому!

– Ещё бы, -Майзель кивнул. – Зачем? Вы предали ее. Как и нас. О чем ей говорить с вами? Я честно признаюсь, – я тоже не знаю, зачем я здесь. Я просто хотел посмотреть вам в глаза.

– Ты просто разгневан, – вздохнул, не глядя на Майзеля, Ботеж. – Ты просто любишь ее.

– Что вы понимаете в гневе?! – он так сверкнул глазами, что они поежились все. – Что понимаете вы в любви? Что еще сказать мне вам, – после всего, что сказала она? Как объяснить, что нет больше мира, что нельзя так дальше, что война уже на пороге?

– Мы не хотим ни с кем воевать...

– А вас не спрашивают, вы! Я это слышал уже, наверное, тысячу раз. С вами воюют, а вы называете это щекоткой! У вас нет ни сил, ни ума, ни мужества – назвать войну войной, и если уж не воевать самим, то хотя бы признать это право за нами. Вы – болтуны и подонки, или и то, и другое одновременно. Когда вы стали такими? Куда делась та отвага, что вывела вас на баррикады Будапешта и улицы Праги? Что случилось с вами со всеми? Или это были не вы?! Вы сами не поехали на демонстрацию против Лукашенко. Вы отправили в пасть к Лукашенко детей. Наших детей, которым задурили головы своими россказнями. Конечно, у вас есть дела поважнее. Вам надо обличать меня, рыдать над жертвами израильской военщины, писать пасквили на короля и гадости о королеве, рассовывать все это по карманам ваших парижских вихлозадых подпевал, чтобы они потом тявкали на нас из-за углов своих сорбонн и монпарнасов. И когда ваша собственная совесть ткнула вас носом в ваше дерьмо, вы так ничего и не поняли, а разозлились. И на меня, как всегда, – по привычке, и на нее, -потому что ваша совесть, в отличие от вас, как раз очень внимательно меня слушала. И все поняла. И поэтому тоже она помчалась туда, чтобы спасти их. И нас. И вас. Всех. А вы... Вы, похоже, уже не поймете. Так вот.

И они увидели это. Как видели это его враги, перед тем, как умереть. Эту маску. Им тоже захотелось убежать и спрятаться. Только некуда было ни прятаться, ни бежать.

– Так вот, – повторил он, и ноздри его раздулись так, что показалось, будто и вправду выдохнет он сейчас пламя. – Если с этими детьми, и с этой женщиной... Впрочем, вам этого не осилить вашими забитыми всякими бреднями мозгами, вы, вечно сомневающиеся во всем. Вы даже не знаете, что можно чувствовать так! Если с ними что-нибудь... Вам не будет больше места в этом мире. Никому из вас, никогда и нигде. И я буду за вашими спинами. Один. Без всяких чудес. Вечно. Потому что без нее...

Он замолчал, потому что не мог говорить больше. Если с ней что-нибудь случится, я стану настоящим драконом, подумал он. Даже не потому, что хочу. Потому, что ничего не имеет смысла без нее. Вся моя жизнь, которую я даже не жил. Работал, как одержимый. Все сделал, чтобы свои и ваши мечты сделать реальностью. Ведь я мечтал о том же, о чем вы сами мечтали. Столько всего натворил, чтобы вы увидели, как нужно, как все может быть на самом деле. Чтобы людям... И она поняла. А вы...

– Пан Данек... Нам нужно время. Не бывает все сразу.

– У вас было время. Столько лет, – можно вырастить целую кучу здоровых, красивых, веселых и умных детей. Которых не будет у нее – и тоже из-за вашей поганой болтовни. Больше времени я вам дать не могу. Его больше нет, – ни у меня, ни у вас.

Он обвел их взглядом, – таким взглядом, от которого они снова сжались, – и, усмехнувшись, стремительно вышел прочь. Только полы плаща взметнулись черными крыльями.

Он так ушел, как будто остался. Они по-прежнему ни голов, ни взгляда не могли поднять. Она любит тебя, как родного отца, вспомнил Ботеж слова, что сказал ему Майзель. И я ее люблю. Вот оно что, подумал он. Вот в чем все дело. Кто любит, тот понимает.

– Я завтра иду на телевидение, – сказал Ботеж. – Я не они, я не могу, не имею права говорить за всех, от имени и по поручению. Я только за себя скажу.