Наследники по прямой. Книга первая - Давыдов Вадим - Страница 88

Москва. Октябрь 1927

Ирина с ужасом думала о барьере, разделяющем её и Гура. Это было даже хуже, чем если бы он — или она — улетели на Луну или к звёздам. Невозможно. Никогда. Никогда?

После очередного урока литературы, Гурьев не ушёл вместе со всеми — остался. Сидел, выложив на парту удивительно красивые руки — ухоженные, с широкими запястьями, узкими сильными ладонями и длинными пальцами, смотрел в окно, кидая желваки по щекам. Она так любила на него смотреть. Всегда. Эти руки… Ирина не выдержала, оторвала от журнала глаза:

— Ты что-то хотел спросить, Яша?

— Не спросить. Предложить, — Гурьев поднялся, подошёл ближе, уселся на первую парту — прямо перед её лицом. — Давайте, я Вам Москву покажу?

— Я родилась в Москве. И, кажется, неплохо знаю город, — на её щеках выступил румянец.

— Ну и что? — Гурьев пожал плечами. — Я покажу Вам мою Москву. Она ведь у всех разная, так?

— Яша, я… Я не смогу. Я очень занята.

— Это неправда.

— Яша, — Ирина поднялась. — Пожалуйста, не надо.

— Я буду Вас ждать ровно в шесть у входа в Манеж со стороны Кремля.

— Яша, это невозможно. Я не приду.

— Почему?

— Ты прекрасно понимаешь, почему.

— Нет.

— Потому, что ты — ученик, а я — учитель. — Хотя бы формально, подумала она.

— Мне нравятся Ваши уроки, Ирина Павловна. Вы очень стараетесь, и Вы — умница. Но вы совершенно не чувствуете историю вокруг себя. Вернее, боитесь чувствовать. А ведь литература без истории невозможна. И без истории, и без историй. Умение рассказывать историю — это очень, очень важно. Давайте, я Вам немножко помогу.

— Это — единственная причина для встречи?

— Это не причина. Это повод. И мне представляется глупым и бессмысленным это скрывать.

— Я прекрасно понимаю, что со сверстницами тебе скучно, Яша. Но я — тоже неподходящий… объект. Потому что это школа, и…

— И всё? Или есть ещё что-то?

— Послушай, кто дал тебе право так со мной разговаривать?!

— Вы.

— Да? Неужели?! Когда же?!

— Не думаю, что нужно уточнять. Не думаю. Вот совершенно. Но Вы не можете сделать первый шаг, и его делаю я. Как и положено мужчине.

— Это всё совершенно не так. Абсолютно. Я не знаю, с чего ты это взял, зачем ты всё это придумываешь, мне совершенно…

— Т-ш-ш.

Гурьев вдруг взял Ирину за руку и вывел из-за учительского стола, — очень осторожно, но так, что у неё даже не возникло мысли ему воспротивиться. Притянул её к себе и закрыл Ирине рот ладонью, — она замолчала от неожиданности. Нежно-нежно провёл пальцами по лицу девушки, чувствуя, как она всем телом вздрагивает от его прикосновений, и сказал шёпотом:

— А теперь я тебя поцелую.

Он обнял Ирину и раскрыл её губы своими. Она несколько раз слабо стукнула его кулачком по спине, затем рука её разжалась, и Гурьев ощутил, как её пальцы гладят его шею и волосы.

Так продолжалось почти минуту. Наконец, он отпустил Ирину и, чуть отстранившись, заглянул ей в глаза:

— Ириша.

— Наглец, — голос Ирины дрожал от слёз. — Наглый, испорченный мальчишка! Чего ты ждёшь? Иди, хвастайся! Иди!

— Не надо, — тихо попросил Гурьев. — Это не шутка, Ириша. Я говорил, что со мной безопасно. Поверь. Пожалуйста.

— Ты… О, Боже! — она и сама не заметила, как выскочило у неё это старорежимное восклицание. Но выскочило.

— Прости, — Гурьев и не думал отпускать её. Одной рукой он придерживал Ирину за талию, а другой продолжал перебирать её пальцы, от чего у Ирины по спине забегали мурашки. — Ириша. Не сердись. Я буду ждать тебя сегодня вечером. И завтра. И третьего дня. Пока ты не придёшь.

— Я… я не приду. Я не могу, это…

— Пожалуйста. Мы оба этого хотим. Не бойся, ладно? Пожалуйста, поверь мне. Ириша. Ириша, я тебя люблю, слышишь?

— Нет, нет, — жалобно прошептала Ирина. — Нет, я старше тебя на пять лет, даже на шесть, это невозможно, нет, нет…

— Да.

— Да?

— Да.

— О, Боже! — Опять это «о Боже», подумала она в смятении, почти в беспамятстве — от всего происходящего, и от его прикосновений. — Уходи. Я не могу больше, уходи, ради всего святого, я больше не выдержу, мне плохо, уходи!

Гурьев взял её лицо в ладони и стал сцеловывать с него солёную влагу, шепча всякий ласковый вздор. Ирина положила руки ему на плечи, потом обняла за шею, и тогда Гурьев снова поцеловал её в губы. И они шевельнулись, отвечая. Оторвавшись от неё и восстановив дыхание, Гурьев тихо спросил:

— А теперь? Лучше?

— Да. Да. Да. Да, мой хороший, да, Яшенька, да!

— Ты придёшь?

— Приду.

— Я буду ждать.

— Я приду. — Мне страшно даже подумать о том, что случится, если я приду, промелькнуло у Ирины в голове, но я приду. — Это… сон, да?

— Нет. Это наяву, — Гурьев улыбнулся.

— Тогда… тогда… ещё…

Звонка на следующий урок они не услышали.

Ирина пришла к порогу Манежа в половине шестого. И долго рассматривала Гурьева из-за колонны, наивно полагая, что он не замечает её. Сейчас он показался ей старше, чем обычно. Какой он красивый, снова подумала Ирина, это просто ужас, невозможно, чтобы мальчик, чтобы мужчина был таким. Это же страшно, — просто смотреть на него можно бесконечно. Интересно, что он знает об этом? Глаза… Волосы… Руки… Я…

Гурьев очень старательно прикидывался, и она даже ничего не заподозрила. А он… Он не торжествовал, нет. Просто у него всё звенело внутри.

Когда она решилась, наконец, появиться, и подошла, Гурьев, улыбаясь, протянул ей букет:

— Здравствуй.

— Здравствуй. Спасибо, — Ирина взяла розы и поднесла близко-близко к лицу, — их лепестки на мгновение отразились в её глазах. — Это же уйму денег стоит, наверное?

Гурьев, по-прежнему улыбаясь, пожал плечами и промолчал. Конечно, для Ирины, с её зарплатой в пятьдесят шесть рублей на ставку трёшка была целым состоянием, и он прекрасно это понимал. Но для него-то, при месячном куше в несколько тысяч?! Слава Богу, подумал Гурьев, что Ире всё это и в страшном сне не приснится. А ведь придётся ей и рассказать когда-нибудь. Хоть немного, но придётся.

— Куда мы сейчас?

— Смотреть Москву. Я же обещал.

Они бродили по городу едва ли не до полуночи. Ирина слушала Гурьева, как заколдованная: он столько знал о Москве, — Москве живой, настоящей, — обо всех её улочках, площадях, тупичках, домах, парках, разных потаённых местах. Казалось, каждый камень мостовой, каждое дерево, каждый кирпич кладки прошли через его руки. Это было удивительно и чудесно, и Ирина поняла, что и сотая доля известных ему больших и маленьких секретов и тайн города и мира была ей неведома до сих пор. Они колесили по столице на дребезжащем трамвайчике, добираясь аж до Черкизово. И когда они вернулись к центру, на Бульварное кольцо, и дошли до Тверского пешком, Ирина, в изнеможении опускаясь на скамейку, взмолилась:

— Всё, Яшенька, я больше не могу… У меня сейчас лопнет голова и отвалятся ноги! Ты что, совсем не устал?

— Нет.

— А я — ужасно. Оставь что-нибудь на следующий раз, ладно?

— Я ещё ничего не рассказал.

— Да?! Ну, знаешь! По-моему, ты можешь легко историю преподавать. В университете.

— Я подумаю об этом, — серьёзно кивнул Гурьев, пряча улыбку. — Немного опасно преподавать историю. Она ведь ничему не учит. Литература — куда изящнее. Не так ли?

— Ужас, — Ирина вздохнула. — Тебе, должно быть, очень скучно в школе, нет?

— Нет. Мне любопытно. Я, в общем-то, неплохо отношусь к людям. К ребятам, к учителям. Ну, в общем. Есть, конечно, отдельные персонажи, которые мне не слишком приятны. Но это эпизоды. И потом, в школе есть ты.

— Яшенька…

— Тебе трудно называть меня, как я прошу?

— Нет. Но… Тебе не нравится твоё имя?

— Просто все, кто мне дороги, зовут меня — Гур. И мне это нравится.

— Ладно. Хорошо. И я буду. А кто научил тебя… так целоваться?