Недостреленный (АИ) - Читатель Константин - Страница 104

— Ты, что ли, большевик? — поигрывая нагайкой, спросил первый, усатый.

— Не большевик, — кратко ответил я, и почувствовал, в горле пересохло. Второй казак оглянулся в дверях и посторонился, и в дом вошёл отец Серафим.

— А, всё одно, красная сволочь, то ли жид, то ли большевик, — ухмыльнулся первый. — Чего расселся? Встать, живо! — он лениво взмахнул нагайкой, и мне как огнём обожгло левую, недавно зажившую руку. — К остальным посадим. Господин есаул с вами со всеми завтра побеседует, — и он нехорошо сощурился, — и в расход.

— Болезный он, с раной. Не по христиански это немощных бить, — укорил отец Серафим усатого.

— Не лезь, поп, не в своё дело, — отмахнулся усатый. — Как там вы на проповеди говорите: Богу Богово, а кесарю кесарево? Вот и занимайся своим, а мы своим.

— Побойтесь Бога, — проговорил отец Серафим. — Увечный он, не вояка уже…

— Не боюсь я ни Бога, ни черта, — зло ответил казачий офицер. — А это мужичьё я буду стрелять и вешать, чтоб такому быдлу неповадно было.

Я поднялся, опираясь на костыль.

— Ну, пшёл, — рявкнул усатый, и я похромал к выходу. Оба казака вышли за мной.

Видимо, я шёл по улице недостаточно быстро, так как по пути несколько раз меня поторапливали толчками, от которых я падал в пыль, и затем, опираясь на костыль и морщась от боли, вставал на ноги. Рана на ноге разболелась и, видимо, открылась, на штанине в этом месте выступила кровь. Гриня шёл за мной и даже бросился в первый раз мне помогать подняться на ноги, но был отогнан казаками, и усатый слегка протянул по его спине нагайкой, от которой Гриня вздрогнул и сжал зубы. Казак, на счастье для Грини, бил равнодушно и не сильно, иначе бы парня могло сбить с ног или рассечь спину до крови.

— Иди отсель, парень, — нарочито грубо сказал я. — Сам доберусь.

По улице села меня подвели к немалому и богато смотрящемуся одноэтажному дому. Запихнули меня в сарай, в котором уже находились какие-то "постояльцы". Один мужчина в поношенной военной форме, чубатый и усатый, второй парень на вид лет восемнадцати-двадцати, в пиджаке и подпоясанной косоворотке. Я сполз по стене и уселся на землю, вытянув ноги. Познакомился с соседями. Чубатый звался Матвеем, из верхнедонских казаков, а парня звали Иваном, и родом он был из под Мариуполя, откуда ушёл после оккупации немцами в мае 1918 года. Оба состояли в частях Красной Армии, разгромленных и рассеянных наступлением Краснова, и были пойманы казачьими разъездами.

Сквозь щели в стенах сарая Матвей и Иван пытались высматривать окрестности, не теряя надежду как-то улизнуть и строя вполголоса несбыточные планы. Завтра нас должны допросить. А дальше… Дальше нас, скорее всего, не ждало ничего хорошего. У меня имелись подмышками незамеченные браунинг и нож, но как они могли бы помочь, я не представлял. Разве что напоследок расстрелять всю обойму или сколько успею в "господина есаула" и в других "господ офицеров"…

У двери сарая был поставлен караульный из казаков, сменявшийся каждые пару-тройку часов. Я лежал на земляном полу сарая, меня начало знобить, наверное, поднялась температура. Уже заполночь я проснулся из своего забытья оттого, что Матвей завозился и приник к двери. Он прислушивался к разговору сменяющихся казаков. Прежний караульный ушёл, Матвей выждал немного, и тихо позвал сквозь дверь:

— Кондрат, а Кондрат, ты ли это?

— Я, — послышался ответ снаружи. — Кто тут?

— Это я, Матвей Плахотников.

— Матвей? — удивился невидимый Кондрат. — Ты-то как сюда попал?

— Мы с тобой как с фронта вместе ехали, так перед станицами расстались — ты в свою, а я в свою. В ревком меня тогда выбрали. А потом как Краснов и старшины власть обратно взяли, сюда, в Царицын подался. В Красной Армии был, да вот, разбили наш полк. А ты что тут?

— А я, вишь, хозяйством хотел было занялся, да не тут-то было: погнал нас Краснов с красными воевать, — невесело хмыкнули из-за двери. — Не хотел я, силком погнали.

— Наши казацкие старшины житья простым казакам не дадут. А и большевики не уступят. Надо Советы повсюду установить да зажить по правде.

— Сам також думал, да что мне делать?

— Кондрат, нас ведь назавтра расстреляют или даже повесят. Бежать нам надо. Помоги! — с жаром попросил Матвей.

Снаружи человек замолчал, видно, задумался. Потом решился:

— Мы с тобой вместе воевали, выручали друг друга. Я от тебя не отстану.

— Со мной бежишь? — обрадовался Матвей.

— Да, — сказал Кондрат, — мы тут пешие, лошадей мало. Но я тарантас подготовлю. Все угомонились, самый сон. Сколько вас там бежать надумало?

Матвей оглянулся на нас с Иваном, не дыша прислушивавшихся к разговору. Мы почти одновременно выдали: "Бежать" и "Тикать".

— Трое нас, — сказал Матвей, — один хромый.

— Лады, — и караульный тихо куда-то отошёл.

Вскоре снаружи раздался тихий шорох открываемого засова. Ворота сарая приоткрылись и на темном фоне был виден ещё более чёрный силуэт.

— Выходите, — прошептал силуэт голосом Кондрата. — На, Матвей, погоны нацепи.

Матвей с Иваном подняли меня на ноги, я подсунул подмышку костыль, и мы тихо вышли и стали перемещаться по двору. Перед выездом со двора мы увидели повозку с парой лошадей. Мне помогли перевалиться в кузов и улечься на сено. Ивана тоже уложили, чтобы не привлекал внимание неказацким видом.

И тут дверь в дом отворилась, и на крыльце показался знакомый мне усатый казачий офицер в белой рубахе. Сквозь щели в кузове мне было видно, как он пошёл было "до ветру", но остановился и направился к нам, подходя к повозке с той стороны, где лежал Иван и стоял рядом с повозкой караульный Кондрат.

Я похолодел. "Сейчас подымет шум, и всем хана," — подумал я. Лежащий рядом парень шальными глазами, похоже, с точно такой же мыслью посмотрел на меня. Я, сунув левую руку за борт пиджака, вынул спрятанную подмышкой финку из ножен и показал парню. Тот понятливо кивнул, и обхватил рукоятку ножа. Офицер подошёл к Конлрату со словами:

— Что везёте, канальи? — и наклонился над бортиком. В этот момент Иван нанёс удар ножом в грудь, офицер издал непонятный звук и с остекленевшими глазами навалился на кузов повозки. Кондрат вытер выступившую на лбу испарину, они с Матвеем оттащили тело офицера в сарай и задвинули засов.

Матвей сел на переднее сиденье рядом с Кондратом.

— Ну, с Богом, — прошептал Конлрат и качнул вожжами. Тарантас скрипя, как мне показалось, на всю улицу, тронулся с места. Только проехали немного, как от забора отделилась чья-то тень и бросилась к нам с громким шёпотом:

— Дяденька, меня с собой возьмите! У меня и левольверт с собой есть.

— Кто это? — чуть не в голос удивился Матвей.

— Гриня это, — пробормотал я, — паренёк здешний. — и, собравшись с силами, тихо обратился к парню, — Григорий, мы попасться можем, и ты с нами погибнешь зазря. И на отца Серафима с супругой могут за побег подозрения пасть, ежели ты с нами уйдёшь. Оставайся лучше здесь.

Гриня заколебался было, но отступать не спешил.

— Парень, для лошадей тяжесть лишняя будет, — Матвей тоже поддержал меня в уговорах. — И так четверо нас. Лучше подскажи, как выехать незаметнее.

Гриня понурился, но шёпотом рассказал, что воон в ту сторону казак с винтовкой прошёл вот только что, а вон там до самой околицы и далее никого нету.

Матвей кивком поблагодарил, я подмигнул как можно ободряющее, парень отступил от повозки и несмело махнул на прощанье рукой. Тарантас двинулся, и под тихий стук копыт и мерное поскрипывание мы вскоре выехали из села.

У меня, похоже, начался жар, ехал я в каком-то полубреду. Помню, как через какое-то Матвей с Кондратом забеспокоились, услышав за собой погоню. Как загнали тарантас в какую-то балку, замотали морды лошадям, чтобы не заржали, и переждали, пока погоня проскочила и умчалась мимо. Как выждав, повернули в другую сторону, петляли между холмами. Каким-то образом проскочили по пустому незанятому никем пространству и добрались утром до красных, и далее в Царицын. Привезли меня в госпиталь, сдали докторам, и назвались друг другу полным именем. Кондрата фамилия из моей головы потом вылетела, а у Ивана, парня того, запомнил, Лепетченко фамилия была. А финку он так и забыл мне вернуть.