Недостреленный (АИ) - Читатель Константин - Страница 96

96

Народ, услышав такое, стал озадаченно перешептываться и скрести затылки. А я завершил песню куплетами:

А иду я не на пляс, На пирушку, Покидаючи на вас Мать-старушку. С Красной Армией пойду Я походом, Смертный бой я поведу С барским сбродом. Смертный бой я поведу С барским сбродом.[39]

— Ну вот, — пробасил Никаноров, — а ты, Яков, шумишь, за наган хватаешься. А песня-то по делу, — и обратившись ко мне произнёс. — Молодца, парень! — и одобрительно хлопнул меня по плечу, так что я пошатнулся. Комиссар, названый Яковом, ничего не ответил, только просверлил меня взглядом и ушёл. Я потёр плечо, усмехнулся Никанорову, но желание петь что-то пропало, и я вернул гармошку хозяину, объявив всем стоявшим:

— Баста! На сегодня музыка кончилась.

Через день-два нас должны были отправлять на фронт около Царицына на смену повоевавшим с казаками частям, но тут случилось эпохальное событие — в Царицын на своём поезде приехал Троцкий. Сам поезд я не видел, до станции от нас было неблизко, но посещавшие город бойцы красочно его описывали: сцепленные друг за другом два огромных паровоза, больше десятка вагонов, часть из них бронированные, платформы с пулемётами, из одного вагона по сходням скатывали роскошный автомобиль, в грузовых вагонах конница. А уж обмундирование личного состава поезда у многих вызывало жгучую зависть — красные кожаные куртки с красными же галифе, на рукавах курток особая эмблема с изображением паровоза и наименованием должности и фамилии Л.Троцкого.

Я был поначалу удивлён — Троцкий же не должен был появиться в Царицыне в это время. Если правильно помню, в моём прошлом наркомвоенмор бывал в Царицыне в конце октября, а тут явился почти на месяц раньше. Потом вспомнил, что в той истории первый выезд Троцкого на фронта на своём поезде был в августе и начале сентября, когда он выстраивал дисциплину в красных войсках, только что сдавших Казань белочехам и военным частям КОМУЧа, и организовывал возвращение города в руки Красной Армии. А в этом мире чехословацкого корпуса на Волге не было, и Троцкий выехал в Царицын, только что отразивший натиск казаков Краснова, и над которым всё ещё нависала угроза повторного штурма.

Наш и ещё один такой же полк привели на площадь на общий митинг, где уже стояли какие-то поредевшие полки, отведённые с фронта. По краям и в промежутках толклись горожане, привлечённые зрелищем. Троцкий подъехал в открытом автомобиле в сопровождении отдельного автомобиля охраны и десятка конных, так же в кожаных красных куртках. Сам наркомвоенмор был в кожаной куртке чёрного цвета и кожаной же фуражке. Он поздравил воевавших красноармейцев с победой на злостным врагом революции — казачеством, а затем пошёл вдоль отдельного строя отличившихся бойцов и стал их награждать. Подходя к бойцу, Троцкий брал от идущих за ним своих людей золотой или серебряный портсигар и вручал красноармейцу. Когда на последнем в строю бойце портсигары закончились, Троцкий эффектным жестом снял со своей руки часы, отдал их стоящему напротив него и пожал руку. Ликование охватило стоящие на митинге части, да и в 1-м Волжском Крестьянском полку возникло оживление.

Агитаторы из поезда наркомвоенмора прошлись вдоль выстроенных полков и раздали несколько экземпляров газет "В пути". После награждения Троцкий взошёл на сколоченную из досок и обитую кумачовым полотном трибуну. Речь Троцкого была эмоциональной и красочной. Он артистично жестикулировал, обращался к слушателям, патетически восклицал, слова были понятны и доходчивы. Мало сказать, что воевавшие бойцы и часть горожан были впечатлены — они были восторжены!

Даже в нашем полку некоторая часть бойцов стало переглядываться, переговариваться, хмыкать и согласно кивать. Однако большинство стоявших мобилизованных крестьян смотрели на развернувшееся действие с недоверчивым крестьянским прищуром, сплёвывали себе под ноги и молчали.

В голове у меня всплыл балалаечный перебор, и, глядя на мобилизованных крестьян, из памяти зазвучала песня хорошего старого фильма:

Наплявать, наплявать, Надоело воевать! Ничего не знаю, Моя хата с кра-ююю. Моя хата маленька, Печка да завалинка, Зато не казённая, А своя законна-яяя.

Троцкий с трибуны пытался расшевелить стоявшую крестьянскую массу, но не преуспел. Большинство крестьян смотрели исподлобья и не вдохновлялись идеями революции.

Ты Ерема, да я Фома, Ты мне слово, я те два, А бумажечку твою Я махорочкой набью. Ты народ, и я народ, А мне дома милка ждёт, Уж я её родимаю Приеду сагитиру-ююю.

И не то, чтобы они боялись фронта. Многие, как я знал, недавно пришли с Первой Мировой. Воевать умели, но желания воевать не было, а была у них, как, впрочем, и у всего народа, усталость от долгой и тяжёлой войны. И дальше своей деревни и сегодняшнего дня они не смотрели.

Слава тебе, Господи, Настрелялси досыти. Для своей для милyшки Чyток оставлю силyшки. Наплявать, наплявать, Надоело воевать! Были мы солдаты, А теперь до ха-тыыы.[40]

Троцкий сошёл с трибуны под громкие аплодисменты награждённых и сменившихся частей и настороженное молчание отправлявшихся. В сопровождении своей многочисленной охраны он проследовал к краю площади, где кончался строй нашего полка и стояли горожане. На подходе его к углу построения я расслышал слова Троцкого, обращённые к одному из своих людей: "… если побегут, я своей властью проведу им децимацию…"

Я находился на самом краю строя, и совсем недалеко от меня я заметил стоящего в первом ряду толпы горожан молодого человека в цивильном пальто и какой-то гражданской фуражке, с пятнами румянца на бледных щеках возбуждённо смотревшего на приближавшего наркомвоенмора. "Вот ещё один восторженный почитатель Льва Давидовича," — подумал я.

Троцкий подходит совсем близко, человек этот с рукой в кармане делает шаг вперёд, выхватывая из кармана пальто револьвер. Раздаётся выстрел, другой, третий… Первая пуля, похоже, уходит мимо, так как никто не падает, и от неожиданности все застывают на мгновение. Потом всё резко приходит в движение. От второго и третьего выстрела на груди Троцкого образовываются отверстия, он начинает заваливаться вбок. Стоявшая толпа рядом заходится криком, визгом и подаётся назад. Охрана Троцкого справляется с застёжками на кобурах и выхватывает маузеры и наганы, направляя их в сторону стрелявшего и заодно в нашу с толпой и концом строя полка сторону. Стрелявший что-то кричит, пытается выстрелить ещё раз. Стреляет охрана из всего оружия. Человек в штатском замолкает, падает, и раза два дёргается от попадания пуль. Крик людей вокруг становится ещё громче. Рядом стоящие отмобилизованные красноармейцы пригибаясь разбегаются в рассыпную. Охрана наркомвоенмора стреляет в нашем направлении, но, к счастью, либо не попадает, либо стреляет поверх голов. Окрики "Стоять! Ни с места! Хватай всех!" Я пригнувшись вместе со всеми пытаюсь убежать, но нас всех останавливают сначала просвистевшие рядом пули, а потом конники, оцепившие наш угол площади и наставившие на всех нас оружие. "Вот зачем угораздило кого-то Троцкого стрелять!" — с досадой думаю я, стоя под дулами винтовок и наганов в кучке окружённых вперемешку красноармейцев и горожан. — "Сходили на митинг…"