Диамат (Роман) - Дуленцов Максим - Страница 31

— Моих только не бросьте, вашьбродь, мы же земляки с… — и испустил дух унтер Мартюшев на руках у Василия Андреевича.

Какая тут философия? Когда тут думать о смысле бытия, Боге и спасении, если только смерть всегда рядом! О жизни думал штабс-капитан Круглов, о жизни, выжить хотел уже четыре года, выжить только бы… И выжил, в Соликамск вернулся, да там советская власть вовсю, а советской власти с бывшими офицерами было не по пути.

Комиссар Екатеринбургской академии Владимир Павлович Лукин шел быстрым молодым шагом по коридорам старинного здания, нынче занимаемого Уралсоветом. Зачем его вызвали сюда, не догадывался, но был рад, что предстоит какое-то дело. Новые сапоги, справленные еще в Петрограде, немного терли ноги, зато выглядели шикарно, не брезент — кожа. Блестели, особенно сейчас, после чистки. Просто загляденье. Китель тоже новый, незастиранный, портупея пахла кожей и поскрипывала, кобура приятно оттягивала ремень. Все пригнано по фигуре, а фигура у Владимира Павловича что надо. Молод был комиссар, двадцать один год стукнул весной, а уже при должности. У двери кабинета — большой, тяжелой — сидел красноармеец с винтовкой. При приближении ладной фигуры комиссара встрепенулся, встал:

— Куды?

— К Белобородову.

— Не велено пущать. Ты кто?

— Комиссар академии генштаба.

— Да врешь, поди. Какой ты комиссар, желторотый ишшо. Нацепил револьвер — и комиссар. Не положено!

— Так вызвали меня. Пусти. Пусти, говорю, а то расстреляю к чертовой матери!

— Ага, расстрельщик нашелси. Сам кого хошь застрелю, — красноармеец угрожающе поднял винтовку, взялся за затвор.

— Кто там, Иванов? — раздался голос из-за приоткрытой двери.

— Да какой-то пацан с левольвером, Александра Григорьич, комиссар, говорит.

— Фамилия?

— Как твоя фамилия? — красноармеец повел штыком в сторону Владимира Павловича.

— Лукин.

— Лукин какой-то! — крикнул за дверь строгий сторож.

— Пусти!

Красноармеец недовольно посторонился, пропуская комиссара.

За громадным столом сидел человек в гимнастерке, затянутый офицерским ремнем. При виде Владимира Павловича встал, радостно шагнул навстречу, протянул руку:

— Ну, здорово, Володя! Не устал еще с Андогским бороться у себя в академии? Одни там у вас недобитки царские, контра.

— Да тяжеловато, Александр Григорьевич, я в стратегии мало что понимаю — школу прапорщиков окончить не успел. Чего они там, генералы, делают, уследить сложно. Но точно знаю: надо разгонять, придут белые — все к ним переметнутся.

— Это верно. Да не до них сейчас. Может, и пригодятся при обороне Екатеринбурга, все-таки военспецы. У меня к тебе другое дело.

Комиссар вскинул брови.

— Партия хочет доверить тебе ответственное дело. Хоть ты еще и молод, но послужить революции уже хорошо успел. Зимний, говорят, брал в октябре?

— Нет, наш отряд участвовал в захвате телеграфа в Петергофе.

— Все равно революцию сам делал, своими руками. Молодец! Отца твоего хорошо знаю, старый большевик, сейчас в Перми Советом руководит. Годишься, короче.

— К чему гожусь?

— Сам видишь, время сейчас тяжелое, белые рвутся к городу. Тут еще и Николай сидит, вся царская семья как бельмо в глазу, тянет сюда всю контру. А приказа их вывозить нет. Так вот, телеграмма пришла вчера ночью. От самого Ленина. Свердлов подписал. Надо все драгметаллы и деньги из города вывезти в Москву.

— А я что должен делать?

— Вот ты и вывезешь. Решил Уралсовет назначить тебя комиссаром поезда с ценностями. Повезешь их к Ленину. Все уже собирают по банкам, тут немного осталось, с приисков остатки золота и платины да ассигнации с контор. Вот тебе мандат Уралсовета. Сейчас езжай на вокзал, там найдешь командира отряда товарища Парамонова, с ним поедешь. У него имеется около тридцати бойцов для охраны. Человек проверенный, боевой, сработаешься. Нечего тебе с генералами просиживать. Толку от них нет. Тут время такое, — Белобородов перешел на шепот, — белочехи уже рядом, в Невьянске контра голову подымает, не выдюжить нам. Не удержим город. Понимать надо. Войска из Перми к нам не успевают. Так что давай, товарищ Лукин, эвакуируй ценности. Они нам еще ой как пригодятся! Ну все топай и держи язык за зубами! — Белобородов хлопнул Владимира Павловича по плечу.

— Будет сделано, Александр Григорьевич, не сомневайтесь. — Комиссар развернулся и вышел. Красноармеец стоял на своем посту.

— Вишь как, а ты — «не пущу, не положено», — Владимир Павлович погрозил пальцем бойцу, который потупил глаза в паркетный, давно не чищенный пол и зашагал к выходу.

На вокзале среди сутолоки разносбродных частей — то ли красноармейских, то ли бандитских, во всяком случае именно так они и выглядели — Владимир Павлович с трудом отыскал вагоны, охраняемые несколькими мрачными людьми с винтовками.

— Парамонов здесь? — крикнул он им сквозь шум депо.

Из вагона вышел чернобородый человек при маузере и шашке, несмотря на лето — в папахе черного барана, в коротковатом щегольском полушубке. Посмотрел сверху вниз на Лукина, свел брови:

— Ну я Парамонов, а ты кто?

— Комиссар Лукин. От Белобородова. Назначен начальником эшелона.

— Мандат покажи!

Владимир Павлович развернул бумажку, подал. Черный человек долго ее изучал, вернул.

— Ясно. Ну, здравствуй! Меня Анатолий зовут, — и протянул громадную ладонь.

Поезд состоял из нескольких грузовых «столыпинских» и пары купейных вагонов и двух паровозов.

— А зачем два паровоза?

Анатолий прищурил глаз, улыбнулся:

— Тут дело особое. Золото и прочая ерунда едет. А у нас в охране кого только нет: и эсеры, и мадьяры, и даже немцы пленные… Моих бойцов тут только десяток. Остальных Уралсовет выделил. Ухо надо держать востро. Так вот, — Парамонов понизил голос, — отправим два поезда: один по Горнозаводскому пути, второй — по главному. Эсеров в первый поезд, пущай к своим через Невьянск прут, там наши их уже поприжали, в этот состав положим бумагу: царские ассигнации, облигации всякие — все, что в банках выгребли давеча. Фантики. А мы с тобой, комиссар, по главному направлению поедем, с моими бойцами и мадьярами, основной груз повезем.

— Много его?

— Кого?

— Груза этого…

— А черт его знает. Сейчас подвезут, поглядим. Черт, жарко в шубейке, а снять боюсь: сопрет ведь кто-нибудь…

Подводы с грузом пришли под вечер. На них лежали холщовые мешки, некоторые наполнены под завязку, а некоторые — только на треть. На подводах сидели пленные немцы.

— Ну что сидят, грузите! Полные мешки в эти вагоны, полупустые — в этот. Сидят, ничо не понимают, оглоеды. Эй, как там тебя, Бела! Бабское имя какое, господи…

К Парамонову подошел человек и с сильным акцентом обиженно произнес:

— Нет, командир, зови меня Матэ, я забыл старое имя.

— Да что Матэ, что Бела — одна печаль, нерусское все. Короче, скажи своим, пущай разгружают подводы, ведь не понимают по-русски совсем.

— Не мои они, австрийцы они, а я венгр, коммунист я, — тихо пробормотал человек, именующий себя Матэ, и по-немецки отдал команду пленным. Те начали таскать мешки. Когда закончили, Лукин зашел в вагон: он выглядел пустым, мешки лежали на полу едва заметные в большом пространстве. Парамонов заглянул тоже.

— И это все?

— Больше ничего не привезли.

— Интересно, сколько здесь.

— Ну, судя по весу мешков, пудов двести-триста будет. Да вон еще ящик с червонцами пуда на четыре потянет. А чо, мало? Так не картошка же, золото…

Парамонов оглядел мешки.

— А ты, Анатолий, когда-нибудь столько золота видел?

— He-а, где мне? Я на заводе да по тюрьмам все…

— Давай мешок развяжем, посмотрим?

— Ну так давай, комиссар, я не против.

Владимир Павлович развязал один из мешков. Встряхнул — тяжел, неподъемен. Раскрыл грязноватую горловину, откинул вниз, и сверкнуло тускло желтым цветом оно, золото. Взял в руки увесистый кирпичик с гербом российским, покачал в руке.