Второпях во тьму (СИ) - Нэвилл Адам - Страница 18

            На  сцену вышла еще одна женщина, с вьющимися черными волосами, полная, и одетая,  как маленькая девочка. По-моему, на ней были красные туфли на очень высоком  каблуке. Когда женщина в красных туфлях стала читать из книжки стихи, мне стало  неловко, и я захотел уйти. Просто встать и быстро покинуть зал. Но из страха  привлечь к себе внимание, я все медлил, царапая по полу ножками стула, в то  время как все остальные зрители были в восторге от происходящего на сцене.

            После  декламации женщина, одетая, как маленькая девочка, удалилась со сцены, и зал  погрузился в темноту, остались гореть лишь два красных сценических светильника. 

Внутри  стоявшего на сцене комода что-то заквакало. Звук вызвал у меня образ  лягушки-быка. Наверное, это была запись - так я тогда подумал. Тиканье из медного  прибора становилось все громче и громче. Некоторые люди повскакивали со своих  мест и принялись кричать на ящик. Я был в ужасе, мне стало стыдно за кричавших  и очень неловко. В конце концов, я запаниковал и направился к выходу.

            Луи  обернулась и сказала: "Сядьте на место!" Впервые за весь вечер она  обратила на меня внимание. Я вернулся,  хотя и не понимал, почему подчинился  ей. Другие, сидевшие рядом со мной в зале, выжидающе поглядывали на меня. Я  пожал плечами, откашлялся и спросил: "Что?"

            Луи  сказала: "Не "что", а "кто" и "когда".

            Я  ничего не понимал.

            Сидевшая  на сцене пожилая женщина с фальшивой ногой впервые заговорила.

            "Один  может идти", - произнесла она хрупким голосом, усиленным старыми  пластиковыми динамиками, установленными над сценой.

            Отбросив  стулья, некоторые из которых даже опрокинулись, к сцене бросились, неприлично  толкаясь, как минимум четыре зрительницы. Все они держали над головой карманные  часы. Первой до сцены добралась Луи. Судя по напряженной позе, она была  охвачена детским восторгом, и выжидающе смотрела на пожилую женщину.

            Закрытая  вуалью голова старухи кивнула, и Луи поднялась по ступеням на сцену. Встав на  четвереньки и опустив голову, она заползла в драпированный комод. Пока Луи  забиралась внутрь, сидящая в кресле старуха то ли хихикая, то ли хныча,  довольно безжалостно молотила ее своей клюкой по спине, ягодицам и ногам.

            Огни  на сцене погасли, или перегорели, и собравшиеся, оказавшись в темноте,  замолчали. Я слышал лишь громкое тиканье часов, а потом со сцены донесся  влажный хруст, похожий на звук раскалывающегося арбуза.

            "Время  вышло", - объявил усиленный динамиками голос старухи.

            Огни  зажглись, и люди в зале стали тихо переговариваться. Луи я не видел и гадал,  сидит ли она все еще в комоде. Но я уже достаточно насмотрелся бессмысленного и  неприятного обычая, или ритуала, связанного с теми картинами и каким-то более  глубоким, непонятным мне вероучением, и спешно ушел. Никто не пытался меня  остановить.

            По-моему...  все было именно так. А возможно, это был сон. Не знаю, могу ли я доверять тому,  что появляется в моей голове в виде воспоминаний. Но я уверен, что уже  представлял себе этот эпизод раньше, в другой вечер, похожий на этот, когда Луи  оплакивала наше совместное проживание. Возможно, мое воспоминание относится к  прошлому месяцу? Не знаю, но видение кажется мне очень знакомым.

            Луи  стала звонить мне после того вечера, когда залезала в комод на сцене  общественного центра. В разговорах по телефону она сыпала оскорблениями. Помню,  как я стоял у общего телефона в коридоре здания, где снимал комнату. Голос у  нее звучал так, будто ей приходилось орать через расстояние в несколько миль,  да еще преодолевать вой ветра. После этого я попросил других жильцов говорить  всем звонящим, что меня нет дома, и вскоре звонки прекратились.

            Сразу  после моего контакта с Луи и «Движением» я познакомился с одной… да, очень  милой рыжеволосой женщиной. Но общался я с ней недолго, потому что ее убили. Ее  задушили, а труп бросили в мусорный контейнер.

            Вскоре  после этого Луи заявилась ко мне лично.

            По-моему...

            Да,  вскоре состоялась короткая церемония в подсобке благотворительной лавки. Помню,  мой костюм был маловат для меня. От него пахло чужим потом. И я стоял на  коленях перед кучей старой одежды, которую нужно было разобрать, а Луи стояла  рядом, в деловом костюме и своих восхитительных сапогах, с потрясающим макияжем  на глазах, а ее серебристые волосы были завиты.

            Нас  поставили перед деревянным комодом, который я видел в общественном центре и на  странных картинах в часовне во время литературной прогулки. Из ящика  раздавались какие-то хрипы, будто там сидели астматики. Мы слышали их из-за  пурпурной драпировки.

            Один  мужчина - думаю, он работал в городе почтальоном - держал у меня под  подбородком портновские ножницы, чтобы я непременно произнес те слова, которые  меня просили. Только ножницы были не нужны, поскольку, каким бы коротким не был  период моего ухаживания, к тому моменту я настолько привязался к Луи, что был  вне себя от возбуждения всякий раз, когда видел ее. На свадебной церемонии в  благотворительной лавке, пока все мы декламировали стихи сошедшего с ума поэта,  Луи держала над головой дамские наручные часики, которые очень громко тикали и  которые когда-то были посланы по моему адресу, хотя и предназначались кому-то  другому.

            Мы  поженились.

            Луи  вручили аляповатый букет из искусственных цветов, а мне досталась длинная  деревянная линейка, сломанная об мои плечи. Боль понемногу стихала.

            Был  еще и свадебный завтрак, с "детским шампанским", сырными шариками,  лососевыми сэндвичами, кочанным латуком, и сосисками в тесте. А еще было много  секса в брачную ночь, какого я никогда не мог себе представить. По крайней  мере, я думаю, что это был секс, хотя помню лишь много криков в темноте вокруг  кровати, и еще кто-то кашлял и икал в перерывах между бычьим мычанием. Помню,  меня жестоко избили ремнем свидетели, которые тоже находились в номере отеля,  снятого по такому случая.

            Или  это было Рождество?

            Не  уверен, что с тех пор она позволяла мне прикасаться к ней. Хотя у себя наверху  не отказывала себе в удовольствиях с тем, что, как могу лишь предположить, находилось  внутри ящика, присутствовавшего в общественном центре и на нашей свадьбе.  Может, я ей и супруг, но думаю, браком она сочеталась с кем-то другим, чей  хриплый лай перемежался с ее криками удовольствия, мычанием и наконец,  рыданиями.

            Раньше  измены огорчали меня, и я плакал в собачьей корзине внизу, но со временем  привыкаешь к чему угодно.

            В  четверг Луи убила еще одну молодую женщину, на этот раз кирпичом, и я понял,  что нам снова придется переехать.

            Ссора  вылилась в ожесточенную потасовку за пляжными домиками. А все из-за того, что я  поздоровался с привлекательной женщиной, выгуливавшей собачек возле нашего  пикника на одеяле. Луи набросилась и на собачек, а мне пришлось отвернуться в  сторону моря, когда она догнала спаниеля.

            Когда  стемнело, я повел Луи домой, закутав ее в одеяло для пикника и держась тени  деревьев. Дрожащая, покрытая спереди пятнами, она всю дорогу разговаривала сама  с собой, а весь следующий день ей пришлось пролежать с маской на лице.  Случившееся вызревало не один день - Луи ненавидела молодых женщин.

            Пока  она поправлялась, я в одиночестве смотрел телетекст - понятия не имел, что этот  канал все еще существует на телевизоре - и думал о том, куда нам дальше  податься.

            Когда  два дня спустя Луи спустилась вниз, глаза у нее были густо накрашены, а ноги  обуты в блестящие сапоги. Со мной она была мила, но я сохранял сдержанность.  Никак не мог выбросить из головы визг испуганной собачки на пляже, а потом  влажный хруст, будто раскололся кокос.