Сажайте, и вырастет - Рубанов Андрей Викторович - Страница 11

– Напрасно. Следующая баня – в четверг. Через пять дней. А пока добро пожаловать…

И вот я шагнул во внутренние объемы всемирно известного Лефортовского замка. Увидел светлую и широкую галерею, словно бы лишенную потолка: стены уходили высоко вверх. Никто не запретил мне вертеть головой, и я, бросив вокруг несколько торопливых взглядов, увидел четыре уровня, четыре ряда дверей. Вдоль рядов тянулись стальные помосты, огражденные с внешней стороны перилами. Натянутые поперек всего пространства стальные сети разрезали тюремную вселенную на несколько слоев. Необходимость сетки всем известна: не будь ее, тот или иной отчаявшийся узник однажды бросится с высоты вниз головой.

На первом и втором уровне, рядом с дверями, в нескольких местах маячили фигуры в зеленом.

По железным ступеням я – туфли с выскочившими языками, штаны норовят рухнуть, под локтем скатанный в трубу, вываливающийся матрас – поднялся на второй ярус. Железный настил здесь покрывала ковровая дорожка. Гул моих шагов улетал далеко в стороны и вверх. Шагающий сзади функционер в зеленой форме, наоборот, ступал совершенно неслышно.

– Стоять, – сказали мне снова.

На этот раз лицом к стене я повернулся уже безо всякого напоминания.

Мощно, густо, в три отдельных слога грянули стальные сочленения дверного замка. Эхо отдалось под сводами. Издалека слабо вскрикнул воробей – тот самый, что обязательно живет под крышей всякого обширного помещения. Птичий возглас повторился еще раз, и еще. То было приветствие новому постояльцу, или соболезнование, или просто короткое сообщение: беспокоиться не о чем, друг, – даже здесь, в каземате, можно не только жить, но и чирикать.

Злых уголовников я не увидел.

В камере оказалось пусто; очень светло, очень чисто и красиво. Каменный пол – коричневый, три пустые железные кровати – ярко-синие, стены – желтые. В ближнем углу, у входа, я опознал оригинальный приемник для нечистот, имевший вид конусообразной чугунной трубы, расширяющейся кверху до размеров среднестатистического человеческого зада.

Я постелил матрас и рухнул. Чтобы не видеть сине-желто-коричневую красоту, отвернулся к стене. И сразу различил на ней маленькие буквы, выведенные авторучкой: Человек – это звучит горько. Ниже была подпись: Максим Гордый.

Сейчас же лязгнула, открываясь, прямоугольная дыра в двери, «кормушка». Вертухай грянул всеми своими ключами об ее железную поверхность.

Требует внимания, догадался я и поднял голову.

– Все в порядке? – донеслось из отверстия.

– Да. Все в порядке.

– Лицом к стене лежать нельзя! До отбоя укрываться одеялом нельзя! Укрываться одеялом с головой нельзя! – сказал надзиратель подрагивающим голосом дисциплинированного хама.

Я промолчал. «Кормушка» захлопнулась с варварским грохотом.

– Эй, командир! – крикнул я. – Дай закурить! В ответ – ни звука.

Свет и воздух проникали сюда через амбразуру в торцевой стене. Я с любопытством изучил ее устройство. Сама стена здесь имела не менее полутора метров толщины. Намертво вделанный стальной переплет удерживал в себе прямоугольный кусок толстого непрозрачного стекла, внутри армированного стальными нитями. За стеклом, в ярком свете вечернего солнца, четко различались очертания массивной решетки: вертикально стоящие трехсантиметровые прутья и мощные плоские поперечины.

Ненавижу решетки, подумал я с тоской.

Верхняя часть окна, поворачиваясь на петлях, могла приоткрываться вниз. Ухватив пальцами края створки, я подтянулся, намереваясь узнать, есть ли наверху сквозная щель и можно ли через эту щель увидеть что-нибудь происходящее снаружи здания, – но позади меня снова загремел металл.

– На окно забираться нельзя! – выкрикнул дежурный.

Я спрыгнул на пол. Дыра в двери снова оглушительно грохнула.

А чего ты хотел, спросил я себя мысленно. Коврик вдоль ряда дверей положен не для красоты, а для пользы. И обувь у надзирателя особая, мягкая – не сапоги, не ботинки, а какие-то тапочки, на манер спортивных. Все для того, чтобы перемещаться от двери до двери совершенно бесшумно. Он осторожно шагает, неслышно подходит, беззвучно отодвигает заслонку «глазка» и – смотрит. Потом крадется к следующей двери.

Поразмыслив, я решил, что в бизнесе вертухая есть интересные стороны. Заглянув в дырочку, контролер наблюдает то грустного свежепойманного шпиона, то маньяка-душегуба, то крупнейшего госчиновника, укравшего миллиарды. Изолятор «Лефортово» предназначается для элиты, для архизлодеев, для особо опасных, для тех, чья судьба важна государству. Истории о здешних постояльцах гремят на всю страну. Посмотрев очередной выпуск теленовостей, вертухай потом идет подсматривать, как герои сюжетов жрут пайку, рубятся с сокамерниками в домино или же задумчиво какают.

Прямо над дверью я обнаружил экономно сделанную деталь из черного эбонита – это оказалась ручка, я крутанул ее, и меж желтых стен упруго загудел приятнейший баритон:

– Передаем сигналы точного времени!

Это вещала государственная радиокомпания «Свояк». Ее передачи я не слушал уже лет пятнадцать – с тех пор как в стране появились частные станции FM-диапазона.

– Начало шестого сигнала, – мастерски интонируя, продолжил диктор, – соответствует пятнадцати часам московского времени!

Я почувствовал, что улыбаюсь. Из радиоточки на меня задышала страна моего детства, забытая разноцветная Совдепия. Выдохнула перегаром, стариковски шмыгнула, обдала отрыжкой сосисок, винегрета, соленых грибочков, портвешка, а по временам и «Беломорканала». Радио страны, которой давно нет, продолжало вещать теми же идеологически устойчивыми голосами, под ту же самую ровную, бодрую музыку. Медленно, многозначительно, с расстановкой, с паузами.

Я немедленно повернул рукоять. Еще пятнадцать лет назад я понял, что не могу слышать этих заторможенных и напряженных людей, пытающихся что-то рассказать прочим заторможенным, полусонным, нерешительным гражданам родной Совдепии. Выдержав паузу, я прибавил громкость.

– Наш корреспондент, – жизнерадостно возвестило женское контральто, – недавно побывал в гостях у заслуженного деятеля искусств, профессора, лауреата многих международных конкурсов…

В ужасе я снова выключил звук. Ничего не изменилось. Информация подается слишком медленно и помпезно. Это радио для тех, кто плохо соображает.

Оставшись в тишине, я присел на матрас (собственность тюрьмы), потом прилег – и неожиданно уснул. В конце концов, последние несколько месяцев я редко спал больше пяти часов в сутки. Через какое-то время вертухай, громко стуча по дверному железу, разбудил меня и что-то спросил про ужин, но я только помотал головой и заснул опять.

Затем группа функционеров в хаки, открыв дверь, проникла в камеру, разбудила меня криком «Проверка!», заставила принять вертикальное положение, спросила, все ли в порядке, и тут же вышла.

Я лег опять. Но теперь окончательно заснуть мне мешал свет. Встав, я отыскал на стене выключатель и нажал клавишу. Лампа под потолком продолжала гореть. Я щелкнул еще раз и еще. Безрезультатно. Сломан, что ли?

Дверная амбразура снова ожила.

– В чем дело? – поинтересовался строгий голос. – Вы нажали кнопку вызова!

– Я думал, это верхний свет. Выключите его, пожалуйста!

– Не положено.

Мне пришлось защитить глаза ладонью. На этот раз я проспал до самого утра, придя в себя только тогда, когда от голода заболел желудок.

Завтрака я едва дождался. Шум тележки услышал издалека. Ее движение по стальному настилу вдоль ряда дверей сопровождалось скупыми звуками голосов и грохотом железа. Когда наконец стальная пластина откинулась вниз, я уже стоял подле – сжимая в руке алюминиевую миску с помятым краем.

– Завтрак, – негромко объявил дежурный.

С той стороны, на фоне далекой противоположной стены, я увидел бодрую женщину в белом халате. Бросив на меня заинтересованный взгляд, она размешала массивным половником некое мощно дымящееся хлебово в циклопической кастрюле, сбоку украшенной грубо намалеванным инвентарным номером. Решительно схватила протянутую мною посуду, наполнила до краев и вернула мне. Последовал еще хлеб, потом сахар.