Гражданская игра (СИ) - Яценко Владимир - Страница 9

Я покачал головой: очень похоже на обычное разгильдяйство — файл с описанием прибора Крецик вполне мог передать изготовителям макета, не читая. Но он же должен был видеть готовое изделие в каюте?!

Тогда другой вариант: Крецановский пересёк границу нелегалом где-то в другом месте. У него были два билета до Лиссабона, но сам он не плыл «Аркадией» в Лейбаград. Двухместная каюта ему была нужна, чтобы за неделю перехода уговорить Никанорова пойти на подлог: в Лиссабоне вынести по сходням сперва муляж, и передать его заказчику. А потом незаметно вынести настоящий прибор и скрыться с ним, изобретателем и деньгами. Спрятаться, затаиться, переждать…

И вдруг я почувствовал необыкновенное тепло. Открыл глаза, охнул и вскочил. В первое мгновение показалось, что я вернулся в свою комнату в казарме: помещение в форме куба со стороной три метра, стены под цвет ракушняка и лохмотья на потолке. Но уже через секунду понял, что на потолке никакие не «лохмотья», а микрорельеф необработанного камня. Стены по фактуре ничем не отличались от потолка. «Койки» тоже были каменными, высотой полметра и метровым проходом между ними. То, что я видел, было очень похоже на мою комнату — грубая модель, в которой сохранились все значимые элементы интерьера: кровати, размеры, ниши вместо книжных полок…

Осторожно погладил камень. Ладонь окрасилась ржавым песком, который через секунду превратился в капли. Я вытер влажную руку о штаны и огляделся, в поисках выхода. Но двери не было. Я оказался в ловушке. В том самом каменном мешке без окон и дверей, в котором советовал прятаться от голосов в голове мой психиатр на реабилитации.

Я зажмурился и помотал головой. А когда снова открыл глаза, увидел, что стою посреди каюты. Солнце прожектором заглядывало через иллюминатор. Тонкая вибрация и тихий гул — верные приметы штатной работы главного судового двигателя. Всё, как обычно.

Вот только левая ладонь влажная.

Мне было не по себе. Я был напуган. Захотелось поскорее выйти из тесного помещения к людям, как будто рассудок можно укрепить общением с другими людьми.

Справившись с паникой, я открыл чемодан, разорвал упаковку одной из пачек и взял три банкноты. Текущий курс валют не входил в программу обучения, но я примерно представлял, сколько стоили эти бумажки. Две банкноты положил к запасному ключу и билетам — под подушку, а одну забрал с собой.

В корабельной лавке купил тёплый свитер, сиреневый дождевик с капюшоном и кулёк разнокалиберных конфет. Вышел на палубу и сразу направился к девушке.

— Возьмите, — я протянул ей дождевик, а кулёк с конфетами и свитер без разрешения положил на шезлонг. — Синоптики обещают дождь. Мне очень не хочется, чтобы вы простудились. А это, — я кивнул на конфеты, — чтобы жизнь стала немного слаще. И не забудьте угостить соседей, чтобы они не завидовали вашим обновкам.

Она взяла дождевик и улыбнулась, явно собираясь поблагодарить. Но я уже шёл быстрым шагом к двери, прочь с палубы.

Успел. Стюард, которому я обещал чаевые, стоял возле нашей с Марией каюты. Не глядя, сунул ему бумажку из вороха сдачи, которую получил в корабельной лавке, и по округлившимся глазам парня понял, что перестарался.

— Это много, сэр…

— Можете дать сдачу.

Он смутился, не поняв шутки. Я сделал ещё одну попытку:

— Но не забирать же?

Парень покусал губы и вдруг спросил:

— Вы позволите дать вам совет? Уверен, что мои слова будут стоить ваших денег, сэр.

Я немного растерялся, но на всякий случай кивнул.

— Та девушка, с палубы… посудомойка… она плыла с нами прямым рейсом из Киля. И все двадцать часов стоянки в Лейбаграде провела здесь, на палубе. Она не покидала судна в Мегасоце, сэр…

Синоптики не обманули. Ночью действительно шёл дождь. Мария глубже зарылась в меня и в одеяло, но от принятого режима не отказалась. Со звонком будильника скользнула с кровати и зашелестела клавишами. У меня же предполагался настолько интересный день, что я не мог уснуть, и еле дождался следующего сигнала будильника.

Так что в шесть мы с Марией как обычно поменялись местами: я приступил к учёбе, а она легла досматривать сны. В восемь ушла на завтрак. В девять покормила завтраком меня. В девять тридцать ушла на предобеденный променад, а в десять, вопреки привычному распорядку, я натянул армейские штаны и гимнастёрку, и сел не за стол с компьютером, а на койку.

Сел и задумался. Системный материализм, которым меня вскормили с молоком матери, оказал добрую услугу. Я не верил ни в мистику, ни в своё сумасшествие. Вчерашнее происшествие имело разумное объяснение. Ну, а к утилизации того, что сложно объяснить, привыкать не нужно. Мало кто понимает, как работает Солнце. Но греются почему-то все.

В том, что каменный мешок создан прибором, сомнений не было. Студент сказал: «это не бленкер смерти, а средство связи, для ответов на самые важные вопросы». И посетовал, что живое интересуется только одним: временем своей смерти. Если полагать, что первое знакомство со щупом — это ответ на первый вопрос, то что ответил прибор во второй раз? А ведь был ещё и третий! Впрочем, когда я второй раз посмотрел на щуп, моё подсознание могло только спросить. А ответили мне в третий подход, когда я потерял сознание. Ответом на какой вопрос служит каменный мешок, вырубленный в сплошном массиве ракушняка?

В триста седьмой вместо бленкера стоит его муляж. В метре от меня стоит настоящий бленкер, но он выключен. Когда меня перенесло в камень, оба бленкера были выключены. Они выключены и сейчас. Получается, «мешок» генерирует мой мозг, заточенный под эту работу бленкером. Но тогда совершенно неважно, где я нахожусь: «мешок» всегда рядом, о нём нужно просто подумать.

Я хорошо помнил ход мыслей, который забросил меня в «келью». И последние слова были похожи на команду: сим-сим, открой дверь. Достаточно закрыть глаза и подумать: «спрятаться, затаиться, переждать»…

…И вновь меня окружило тепло. Только на этот раз я не прыгал зайцем. Поднялся и осмотрелся. Всё верно. Камень. И я внутри него.

Только это не ракушняк. Что-то очень похожее, янтарно-ржавого цвета и пористое, но не обычный строительный материал, потому что светится и греет.

Я сложил ладони «трубочкой» и приложился через них глазом к камню. Всего лишь хотел проверить: действительно ли светится сам камень, но увиденное повергло в ужас. Я испугался, и меня снова «выбросило» в привычный мир.

Каюта, иллюминатор, солнце.

Шкаф между стеной и двуспальной кроватью.

Я перед машиной, которая отвечает на вопросы.

И в порядке ответа машина подарила мне убежище, стены которого сложены из миниатюрных человеческих черепов. Нет, не ракушки и улитки, — кости лилипутов служили основой породы. Но если приложиться к этой стене глазом, то вместо черепов видишь мрачную фигуру в плаще с капюшоном. Фигура под чёрным солнцем на троне. В правой руке — посох, в левой — книга, а на неслышном ветру развеваются локоны длинной седой бороды… Картина показалась мрачной и угрожающей.

Я прошёл в ванную комнату и подставил голову под холодную воду. Потом долго вытирался полотенцем, не решаясь вернуться в каюту и продолжить исследования. Успокоившись, решил попробовать ещё раз. Но и десятая попытка не разочаровала: ключевой набор слов уверенно переносил внутрь камня, присмотревшись к которому, можно было вдоволь «любоваться» свалкой человеческих костей на фоне полупрозрачной фигуры на троне.

Когда число входов-выходов перевалило за сотню, отпала необходимость произносить про себя пароль «спрятаться, затаиться, переждать» — я представлял эти слова отпечатанными на бумаге, и камень, как заводной, принимал меня в свою утробу. Ещё два десятка подходов, и вход-выход стал занимать меньше секунды. Такое состояние я назвал «мерцанием»: сквозь камень я видел солнечное пятно иллюминатора.

Наручные часы показывали без пяти полдень, и я заволновался, что мои эксперименты сорвут подготовку к вечернему «экзамену» у Марии. Заставил себя присесть за стол, но через секунду снова оказался на ногах: компьютер полагал, что было только без четверти одиннадцать.