Сын императрицы (СИ) - Ли Владимир Федорович - Страница 3

В глубине громадного помещения за большим дубовым столом восседал в кресле представительный вельможа довольно солидного, если не преклонного, возраста. В богатом камзоле с орденами на груди, белоснежной сорочке с кружевным жабо, тщательно уложенном парике, он выглядел весьма внушительно, а его большие серые глаза, казалось, пронизывали насквозь представших перед ним юнцов. Внимательным взором осмотрел каждого, после величаво промолвил, ткнув пальцем в сторону провинившегося:

— Объясни-ка, молодец, по какому праву позволил себе сказать дурное о сотоварище? Тебе ведомо, что пока вы в корпусе — все равны и не допустимо чваниться своим родом?

Барчук побледнел — по-видимому, ясно понял намек директора, выделившим тоном слово 'пока', - после произнес с ноткой вызова:

— Ваше сиятельство, прошу простить меня, но этот… — замялся на секунду, как будто подбирал выражение приличней, — … невежа вывел меня. Я попросил его взять кренделя, а он нагрубил, отнесся без всякого почтения.

— И какого почтения ты требуешь к себе? Послушно исполнять твою волю? — еще более посуровел Бецкой, даже его брови встопоршились.

— Ваше сиятельство, но ведь простолюдины должны чтить благородных — то предписано по сословному праву, — упрямо стоял на своем дворянский отпрыск.

— Нет такого права. У дворянства привилегия отдать жизнь за отчизну, служить ей верой и правдой — уж это право ты должен знать сызмальства и не творить бесчинство в стенах казенного заведения, — уже спокойно произнес Бецкой и обратился ко второму мальчику, стоявшему все это время навытяжку:

— А что ты скажешь, Бобринский, как у вас случилась эта распря?

Первые слова Лексей вымолвил с заметной дрожью, потом уже более уверенно:

— Ваше сиятельство, не грубил я Ивану. Он велел мне взять кренделя, я ответил, что пусть сам берет. А потом Иван стал грозить и обзывать, в это время подошел Осип Михайлович.

Бецкой махнул рукой и отпустил их всех со словами: — С вами понятно. Осип Михайлович, ведите класс на обед, после представьте мне рапорт о происшедшем. Будем решать, как поступить с Апраксиным.

Роман с момента появления воспитателя не вмешивался в мысли и поступки Лексея. Ему было интересно — как справится мальчик со сложившейся ситуацией, да и не видел в ней каких-либо сложностей для подопечного. Немного напрягло состояние страха, даже паники Лексея, когда он предстал перед глазами директора. Но управился сам, пусть и с трудом, достойно высказался на вопрос Бецкого. Правда, Роман лишний раз убедился, что с волей мальчика надо скорей заняться.

Одноклассники встретили их молчанием, никто не пытался расспросить, лишь следили глазами за обоими виновниками (или героями?) инцидента. Так в полном молчании дождались воспитателя, позвавшему их в столовую. Насколько понял Роман, ученики обедали по очереди — сначала младшее отделение, заканчивали самые старшие. Сопровождали их воспитатели, у малышей женщины довольно зрелого возраста — наверное, чтобы не искушать старших кадетов. Обслуживали себя сами — двое дежурных из класса накрыли для всех столы, после трапезы убрались. Обед состоял из трех стандартных блюд — Роман не видел серьезного отличия от привычных в прошлой жизни, разве что вместо чая пили горячий сбитень.

После двухчасового перерыва занятия возобновились. Следующий урок был танцевальный, с волнующей для кадетов изюминкой — на этот раз с приглашенными девочками из Смольного института. Попечителем этого заведения являлся Бецкой и он время от времени устраивал совместные занятия кадетов с девицами института и Мещанского училища при нем. Танцевальный зал почти полностью заполнили, с одной его стороны встали мальчики двух классов, с другой девочки, отличавшиеся формой — институтские в платьях голубого цвета, а мещанские розового. Вел занятие учитель кадетского корпуса, ему помогали наставницы девочек. Они разбили детей по парам, показывали движения танца, а потом следили за исполнением учащимися.

В пару к Лексею поставили девочку в голубом платье подстать ему ростом — оба выше среднего. Она подала руку, а мальчик растерялся, не знал, что с ней делать. Роман быстро глянул на стоящую рядом пару и подсказал: — Прими ее руку и встань слева от нее.

Пришлось еще несколько раз выступить подсказчиком, а когда начались пробные туры, Роману стало понятно — у Лексея с танцами плохо. Постоянно сбивался, путал движения, не попадал под ритм музыкального сопровождения. Дважды получил замечание от учителя, да и партнерша не скрывала недовольства, даже отвернулась. Вот тогда Роман впервые принял на себя управление телом, предупредил мальчика: — Лексей, давая я сам попробую. Ты просто смотри, что я делаю, а потом вместе отработаем. Только начнем по мой команде — как скажу, сразу остановись.

У бывшего летчика с координацией не было проблем, да и любил танцевать, еще со школьной скамьи. Показанные учителем движения не представляли ему сложности, единственно, что могло помешать — не было практики именно с этим телом. Воспользовавшись заминкой в уроке, когда все остановились и слушали указания ведущего, дал сигнал Лексею, а потом принялся понемногу, незаметно для других, двигать руками-ногами, поворачиваться, наклоняться. Стоящая рядом девочка все же обратила внимание, поглядела на него с удивлением, но промолчала.

Когда же продолжили урок, вышло у Романа вначале коряво — не получилось сразу рассчитать ширину шага, подъем стопы, повороты, — но уже через минуту в какой-то мере приспособился, после с каждым движением становилось все лучше. К концу занятия более-менее справился с изученными танцами — мазуркой и полонезом, — даже получил похвалу от учителя. А Лексей признался с восхищением: — Как у тебя красиво получается, дядя Рома, я бы так никогда не смог! Ты же научишь меня хоть немного, чтобы стыдно не было в следующий раз, правда?

Последний урок проводился в гимнастическом зале, после короткой разминки и бега по кругу ученики приступили к упражнениям на снарядах. Опять Лексею пришлось краснеть — оказался едва ли не самым слабым. Ни разу не смог подтянуться на перекладине, последним взобрался на шведскую стенку и чуть было не сорвался с нее. О подъеме по канату даже не помышлял — куда ему там! Прыжки через 'коня' тоже не дались, в одной из попыток отбил то, что у мальчиков между ног. Чуть не заплакал, но мужественно сдержался, стараясь не обращать внимание на смешки одноклассников. Правда, никто вслух не высказался о неловкости Лексея — по-видимому, происшедший конфликт с Апраксиным еще не стерся в их памяти.

Роман не стал отчитывать мальчика — тот и без того был расстроен, — но взял с него слово, что с завтрашнего дня займется собой под мудрым руководством духовного наставника. За этот насыщенный событиями день Лексей уже свыкся с присутствием незваного пришельца и с детской доверчивостью поверил в его добрые помыслы и сочувствие, признал несомненным кумиром. А когда после ужина выдалось свободное время, поведал о своих переживаниях и чаяниях. Сколько помнил себя, никому особо не был нужен. В приемной семье его не обижали, но и лаской не баловали — мол, сыт и одет, чего же более! Последние пять лет провел в пансионе на чужбине, там тоже не утруждались воспитанием мальца.

О том, кто его родители, Лексей не ведал, лишь недавно, сразу после возвращения на родину, узнал от самой императрицы. По ее указанию мальчика привезли в Зимний дворец, она приняла его в своем кабинете. После недолгих расспросов о пребывании в пансионе, отношениях в приемной семье заявила: — Ты сын мой, но смутные обстоятельства принудили скрыть твое рождение. Они и сейчас не позволяют огласку кому-то ни было. Ты уже достаточно вырос и имеешь право знать правду. Блюди ее достойно, во благо, а не зло.

Разъяснила еще о своих намерениях на будущее, о записанном за ним имении, но предупредила, что распоряжаться им не сможет, только с ведома опекуна. Вела с мальчиком как не любящая мать, а правительница со своим подданным — строго, даже холодно. Не предпринимала попыток приблизить сына, обнять, потому и он держался на почтительном расстоянии, да, собственно, еще не осознал, что грозная императрица — его родная мать. О том, кто отец, лишь обмолвилась: — Граф Орлов, — а у Лексея хватило ума не расспрашивать. После той встречи больше с матерью не виделся, да и не имел такого желания, но подозревал, что ей докладывают о нем. Оттого ему становилось неуютно, боялся вызвать недовольство.