Севастопольская альтернатива (СИ) - Эйгенсон Сергей - Страница 28

А ведь знаете, могла бы быть, в принципе, совсем другая биография у дочери Федора Тютчева и совсем другой муж. Не в этой, конечно, не в Константинопольской Реальности. Тут, если помните, развилка совсем недавно, в в феврале 1852 года, когда черный кот останавливает эмигранта Дюваля, что приводит к примирению и, в дальнейшем, к совместной подготовке Фридериком Константом Курне и Эммануелем Бартелеми покушения на нововозведенного императора Наполеона III Бонапарта. А тут должно быть много ранее, чтобы сильно отличались жизненные траектории и взгляды у обоих, у Анны и у Фреда. Особенно у неё.

Дело в том, что я сватаю Анне Федоровне известного вам не только из этой нашей истории Фридриха Энгельса, что родом из прусского города Бармена. Ну, я не собираюсь разбивать дружную, хоть бездетную семью Ивана Аксакова. Но это же совсем в другой Вселенной!

Развилка лежит где-то в конце 1830-х. Федор Иванович Тютчев, как вы знаете, в 1839-м служит российским поверенным в делах в сардинской столице Турине. Он недавно овдовел, на руках у него три дочери. И еще роман с баронессой Эрнестиной Дернберг, который начался еще при жизни первой жены графини Элеоноры Ботмер. В Турине православной церкви нет, так он, несмотря на то, что Нессельроде запретил ему уходить в отпуск, велев ждать вновь назначенного посланника, снялся с места и укатил с невестой в ближайшее для венчания место — в Берн. Потом поехал к дочкам в Мюнхен. Есть даже такой слух, что во время этих путешествий он где-то посеял прихваченные с собой для сохранности дипломатические шифры. Хотя я все же полагаю, что это он присочинил впоследствии, для интересности.

Поперли его, конечно, за эти номера с дипслужбы, отчислили из камергеров. Ну, действительно, таких дипломатов не бывает. Так он и не был карьерным дипломатом, был он, если по-нынешнему сказать, политологом. То есть, для нас с вами это прежде всего великий русский поэт, но сам-то он так, повидимому, не считал, числил свои стихи безделушками.

Вот, оказался он без работы. Жил в Мюнхене на деньги жены, писал по-французски статьи и брошюры о великой миссии России по спасению Европы от современных ужасов. Европейцев-то эти тексты попросту пугали, служили им подтверждением русских завоевательных планов. Но очень нравились Главному Читателю в Зимнем Дворце. Тот, в конце концов, велел взять бывшего дипломата опять на службу. Но ведь всяко могло быть. И Николай Павлович мог взбелениться на самодеятельность без указаний Сверху, и у Федора Ивановича могли мысль и перо пойти сооовсем в другую сторону. И вот он остается жить за рубежом. Девочек и старшую Аню в том числе не везут в Россию, не велят им срочно руссифицироваться и оправославливаться.

А девушка умная и душевно не совсем хорошо устроенная. Мама умерла, когда Ане 9 лет. Она всеми силами пытается полюбить maman — то есть, мачеху. Результаты довольно гнетущие. Потом она такой вот любовью не то дочери, не то младшей сестренки влюбляется в свою хозяйку, то есть цесаревну Марию Александровну. Попали ей в руки агитационные православные брошюры Хомякова — становится глубоко- и искренневерующей на ортодоксальный лад. Знаете — на самом деле из такого же материала получались и знаменитые народоволки. Только тем попадались вовремя под руку социалистические брошюрки Лаврова или Бакунина. Девушка незаурядная, умеющая агитировать кого угодно. Это ведь она лично сделала, наверное, больше, чем кто другой, чтобы привить следующему поколению императорской семьи, поколению внуков Николая, моду на все русское, славянское. И преуспела ведь! Хотя бы насчет дизайна. И Александр III, и его братья и сестры, и их дети рядились при случае в русское, как их предки от Алексея и Петра рядились в европейское.

Так что вместо русской патриотки, монархистки, славянофилки и немцефобки могла бы получиться и страстная германская патриотка и либералка, социалистка и, неровен час, русофобка. Происхождение и воспитание позволяли, в принципе, и то, и то.

Ну, как, откуда могло вы получиться такое феерическое знакомство? Мы все же не в Аравии, прежде, чем венчать, надо людей познакомить. А вот это как раз совершенно свободно. Если между Фридрихом Энгельсом-старшим, богобоязненным пиетистом-фабрикантом из Бармена и, скажем, Аниным дедушкой Иваном Николаевичем Тютчевым, отставным надворным советником из московского Армянского переулка ничего, кажется общего и быть не может, то у ее папы, Федора Ивановича был с Энгельсом-младшим, по меньшей мере, один общий друг. Звали его Генрихом Гейне. Дело было довольно давно, зимой 1827-28 года. Тютчев служит в российской дипмиссии при баварском "короле художников" Людвиге Первом. А Гейне работает, не очень блестяще, редактором журнала "Новые всеобщие политические Анналы". Он бывает, и довольно часто, у сестер Ботмер, сташая из которых, Элеонора — возлюбленная и вскоре первая жена Тютчева. Мать трех его дочерей: Анны, Дарьи и Екатерины.

Великий немецкий и великий русский поэт становятся друзьями, вместе путешествуют и вообще проводят вместе много времени. Нельзя сказать, что Генрих знаком со стихами своего младшего друга. Он-то русского не знает, да и великие строки Теодора еще в будущем. Собственно, и Гейне тоже в число великих поэтов Германии пока не вошел. Это впереди.

Он, безусловно, под сильным обаянием тютчевского остроумия и его яркой личности. А вот Тютчев не расстался с Генрихом и в будущем. Памятником остался перевод того стихотворения о пальме и сосне, которое мы-то с вами помним навсегда в лермонтовском переложении. Но и тютчевское хорошо.

С чужой стороны

Есть в дальнейшем и переводы других стихов немца.

Дружбу, отчасти, скрепляло и то, что Гейне, грубо говоря, "приударил" за младшей элеонориной сестрой Клотильдой. Посвящал ей стихи. Ничего из этого не вышло. Он уехал сначала в Италию, потом в свой родной Гамбург, потом во Францию, где и прожил остаток жизни, до своей "матрацной могилы" и тяжкой смерти в 1856 году. Где он дружил c немецким эмигрантом Карлом Марксом, познакомился с его другом Фридрихом Энгельсом. Вот вам и ниточка для знакомства — общий друг.

Но с другой стороны, жалко бедного Ивана Сергеевича. Где бы Аксаков нашел вторую такую — верную подругу, сопровождавшую его и в трудах, и в размышлениях, и в ссылке? Хоть и острил Лев Толстой насчет их свадьбы: "Я думаю, что ежели от них родится плод мужеского рода, то это будет тропарь или кондак, а ежели женского рода, то российская мысль, а может быть, родится существо среднего рода — воззвание или т. п.

Как их будут венчать? и где? В скиту? в Грановитой палате или в Софийском соборе в Царьграде? Прежде венчания они должны будут трижды надеть мурмолку и, протянув руки на сочинения Хомякова, при всех депутатах от славянских земель произнести клятву на славянском языке".

Но любовь их была — хоть и не сильно, судя по всему, страстная, но верная и надежная.

Ладно, оставим наши затянувшиеся рассуждения о семье, любви и браке. Вернемся в Европу последних дней 1855 года в их "константинопольском" варианте. Тут дела пошли совсем круто. Если вы помните, в начале осени под звуки канонады в ломбардских долинах Пруссия, Саксония и некоторые другие германские государства провели мобилизацию своих армий. Прусский король, шурин Николая Павловича Фридрих Вильгельм IV призвал под ружье ландвер первого призыва, то есть, запасных в возрасте до 32 лет. Он, вообще говоря, официально собирался с этим войском выполнить свои обязательства пред Австрией о помощи в случае нападения французов. Во всяком случае, так полагали патриотические энтузиасты в берлинских газетах и в батальонах ландвера. На самом деле, повода для вмешательства не было, так же, как в реальном 1859-м. В обоих случаях формально начала Австрия и casus belli для Германского Союза отсутствовал. В любом случае, Австрия сломалась так быстро, что придти к ней на помощь было поздно.