Лавка колониальных товаров (СИ) - Барышев Александр Владимирович - Страница 54

Ну а дальше пошло как по накатанной. Девчонки взяли в оборот всех теток усадьбы. Причем приходящих поденщиц строго предупреждали, чтобы одежду в городе не демонстрировали. Таким выдавали суконные пеплосы, которые скрывали фигуру не хуже паранджи. А вот теплые платки было не скрыть и пришлось запустить их в оборот, начав продавать в лавке Никитоса как эксклюзивный восточный товар. Странно, конечно, выглядели богатые женщины Херсонеса, шествуя по улице в пеплосе и павловском цветастом платке.

Проблему с обувью решили еще проще. Юрка закупил сразу три десятка пар теплых кожаных полусапожек и все Бобровские дамы оказались обуты. Правда, для мелких девчонок пришлось-таки покупать нечто эксклюзивное, потому что во взрослые размеры они не вписывались.

Покончив с утеплением женщин, Бобров взялся за мужчин. С этими было намного проще. Он одел их без особых изысков в турецкие джинсы, свитера крупной вязки и теплые куртки. На ноги пошли грубые ботинки, а на головы вязаные шапочки. Что интересно, молва погуляла-погуляла и как-то быстро сошла на нет. Мало того, в городе стали появляться подражатели и к Никитосу, у которого очень вовремя появились в продаже и шапочки и носки и даже ботинки пошли покупатели. Причем не только розничные, но и оптовые, потому что товаром заинтересовались и Керкинитида и Калос-Лимен. Поговаривали, что и Пантикапей пытался закупить партию, но у Никитоса, как назло, кончился товар. Кстати, в самом городе и окрестностях держали прорву овец. Конечно это были далеко не мериносы, но шерсть от них была вполне себе ничего и грубая пряжа из нее отлично получалась.

Пока Бобров развлекался с примерками, предприимчивый Никитос взялся скупать по окрестностям шерсть, благо было на что, и отдавать в обработку нескольким городским женщинам, которые с радостью взялись за подработку. У них, конечно, получалась далеко не фабричная нитка, но зато своя и практически даром. А уж, как и что из этой нитки вязать и крючком, и спицами Бобров по настоянию Никитоса выяснил по своей литературе. Сначала задействовали Элину с девчонками и, когда дело пошло, опять наняли поденщиц. Вот тут-то пантикапейские купцы и оторвались, забрав все шапки, носки и шарфы.

Где-то в середине октября в усадьбу перебрался главный мореход. Первые несколько дней он приходил в себя, и даже город не посещал. Ему вполне хватало общения с Ефимией и Прошкой. Ефимия его кормила и поила, а Прошка рассказывал все про город. Прошка за прошедшее время уже сносно выучился говорить на смешанном греко-русском диалекте, который прекрасно понимали все в усадьбе. А вот Златка с Дригисой хоть и с жутким акцентом, но говорили только по-русски и считали себя усадебной аристократией, и не без основания. Так что Вовану по части языкознания особо напрягаться как бы и не стоило.

Однако, определив по Вованову выражению глаз, что он уже частично пришел в себя, Бобров все-таки настоял, чтобы он греческий подучил, потому что в Гераклее русский не знают почему-то вообще. Вован заявил, что он хоть сейчас и отправился на берег инспектировать корабль. А примерно через неделю, овладев несколькими десятками слов, набив трюмы, как местным, так и неместным товаром и взяв в команду в качестве юнг двоих Прошкиных знакомцев, а также Никитоса в качестве главкупца, Вован отчалил в направлении Гераклеи.

Никитоса его родные провожали, как будто Вован был Хароном, а плыть собирался через Лету. Никитосу только что обол в рот не положили. Жена причитала как по покойнику, дочки, еще ничего не понимая, тем не менее, вторили матери. Даже новая рабыня, заменившая Дригису, и та слезу пустила. Чем-то ее Никитос, видно, задел. Впрочем, Бобров предпочитал в такие подробности не вдаваться. В лавке на подмене остался Петрос, и Никитос надеялся на него словно на самого себя. Пацан был не чета безалаберному Прошке (ну, якобы безалаберному). Прошка, кстати, тоже болтался в числе провожающих, но несколько по другой причине — его друзья уходили в первое в жизни плаванье, и он им даже немного завидовал. Но не потому, что пацаны уходили в плаванье, стоило только пожелать и дядька Александрос моментально пристроит его на корабль, а потому, что пацаны становились на свою дорогу. Сам-то он давно, как считал Прошка, и прочно на нее встал. А вот тем, кто только-только, он завидовал.

— Не хочется, понимаешь, терять выгодных клиентов, — сказал Бобров.

А наутро задул северо-восточный ветер и развел на море такую волну, что вопрос о мореплавании отпал сам собой до конца шторма. Вован, которого шторм подловил буквально на взлете, лично проверил швартовы, хотя в бухте было относительно тихо, и ушел греться в триклиний, куда тут же пронесли из кладовой и кухни закуску и вино. Ветер гулял над побережьем, поливая окрестности мелким противным дождем, все обитатели усадьбы попрятались по теплым помещениям, вознося хвалу своему хозяину, которого за предусмотрительность и специфические умения уже приравняли к сыну бога. Правда, кто был этот бог, никто толком пока не знал. Но сомнений не было, что рано или поздно аналог отыщется.

Ездивший по делам в город Андрей, которому надо было что-то утрясти у архонтов, по возвращении громко клял это присутственное место, в котором царил такой собачий холод и сквозняки, что ему пришлось заехать отогреться к Никитосу. Никитос как раз прикрыл лавочку, потому что ветер заносил дождь прямо в «торговый зал», и тоже сидел в отапливаемом помещении. Причем служанка по части отопления даже несколько перестаралась, и Никитос благодушествовал в таблинуме в одном хитоне и даже удивился, когда с улицы ввалился мокрый продрогший Андрей и, стуча зубами, стал разматывать намотанный в два слоя гиматий.

На обратном пути Андрей опять промок и продрог и его отправили в самое теплое место дома, на кухню, где он жаловался Ефимии на жизнь, пока она отпаивала его вином с медом.

Во всей усадьбе только воины беспрерывно несли свою вахту, невзирая на ветер, дождь и холод. На посту постоянно находились два человека, стоя на самом неприятном месте — на верху сторожевых башенок. Правда, «богоподобный» Бобров и здесь озаботился. Ну не хотелось ему иметь, в случае чего, больных воинов. Поэтому над башенками были воздвигнуты деревянные шатры на случай дождя, а от ветра деревянный же парапет. С холодом боролись исключительно теплой одеждой, потому что таскать огонь на башни, было запрещено. Зато караульное помещение по части отопления вполне можно было приравнять к кухне. Так что намерзшийся гоплит потом блаженствовал целых две смены, пока его товарищи торчали на открытом воздухе. Днем свободные от службы посещали, так сказать, место прошлой работы и подтрунивали над чихающими и кашляющими бывшими товарищами по службе, которые по ночам, завернувшись в продуваемые плащи, тряслись под ветром и дождем у шипящих от попадающих капель жаровен, а потом довершали начатое в холодном караульном помещении.

Бобров такие походы не одобрял, но и не препятствовал, требуя от своих только одного, чтобы они особо не светили свое вооружение и не болтали по этому поводу. Потому что первое, что сделал Бобров, когда сформировал через месяц свою персональную центурию из целых пятнадцати бойцов, это перевооружил их.

Примерно зная, что можно ожидать от вероятных противников в виде диких тавров или конных скифов, он не стал формировать из своих ветеранов македонскую фалангу или римский легион. Он вообще не собирался выводить их строем против толпы тавров или против лавы скифов. Хотя конечно их всю солдатскую жизнь учили сражаться в строю с щитом и мечом, встречая приближающегося противника метательными копьями. Поэтому мечи им Бобров все-таки оставил. Да и что это за воин без меча, пусто он даже никогда больше им не воспользуется. По мнению Боброва, греческий копие для этих целей подходил почти что идеально. Но будучи человеком не от мира сего, а вовсе даже из другого мира, он подошел к делу рационально.

Мечи из приличной стали были заказаны мужикам, работавшим в кузне на разваливающемся судоремонтном заводе. Мужики, уже несколько месяцев сидящие без работы и, соответственно, без зарплаты согласились с большим энтузиазмом, с радостью скушав неуклюжую версию о вооружении реконструкторов. Оружейники из них, конечно, были никудышные, но испортить хорошую сталь не смогли даже они. А вот внешний вид у них получился просто отличный, тем более, что бронзовые рукояти, отлитые в литейке за стенкой, пришлись как нельзя более к месту. Когда Бобров вручил своим бойцам полированные до зеркального состояния устрашающие лезвия с блестящей бронзовой рукоятью и гардой, упакованные в черные кожаные с бронзовыми наделками ножны и с соответствующей сбруей, бывалые воины даже растрогались. Вещь-то была неимоверно статусная.