Твой последний шазам (СИ) - Мартин Ида - Страница 41

Мы с ним дважды пытались включать кино, но оба раза всё закончилось смехом, вознёй и поцелуями.

— Горячая лавина, — прочитала я название на белой наклейке видеокассеты. — Ты смотрел?

— Ага. Там парень с девушкой находились в горах, лавина отрезала их от внешнего мира, и к домику пришли снежные монстры.

— Какой оригинальный сюжет. А потом они всех победили и за ними прилетел вертолёт?

— Это эротика, если что. Так что сюжет не особо важен. Особенно с учетом, что в конце монстры их всё же сожрали.

— Чудесный фильм! — я отложила кассету.

— Знаешь, это только кажется, что тупо, но на самом деле в этом есть глубокий смысл.

— Какой же?

— Что смысла нет ни в чем. Чистый голый экзистенциализм.

— Для меня это слишком глубокая мысль.

— Суть в том, что я был бы не против быть сожранным монстрами, если бы был в том домике с тобой.

В большинстве наших разговоров не было определённых тем, мы болтали обо всём подряд просто ради того, чтобы слушать, говорить и смотреть друг на друга. Было очень странно и здорово находиться всё время вместе так, как когда-то в Капищено, только теперь я знала цену времени и, хотя тиканье невидимых часов стало тише, оно никуда не делось.

Амелин доделал инкубатор. Прикрепил внутри лампочку, небольшой пластмассовый пропеллер и градусник, а с боковой стороны прорезал отверстие, через которое можно было смотреть на яйцо.

Инкубатор поставили на кухне возле окна, чтобы было удобно смотреть, и шнур дотягивался до розетки.

Я сказала, что удивительно, как появляется жизнь. Сначала ничего, пустота. А потом рождается существо. И оно благодарно тебе просто за то, что ты есть, потому что обязано жизнью. И что этот цыплёнок должен быть нам благодарен. Но Костик неопределённо пожал плечами:

— Благодарен? Сомневаюсь. Мы же сделали это в шутку и ради развлечения. Может, мы его даже потом съедим. Счастье, что у кур нет мозгов, и он ничего этого не поймёт.

Почти всю оставшуюся с похорон еду под яростные протесты Лёхи я выкинула. В основном ели картошку, макароны и свинину, которую совсем задёшево продавали местным работники свинофермы. А в один из дней Лёха с Якушиным поехали на машине с Алёной и её мамой в магазин, чтобы помочь таскать сумки с продуктами, и привезли дыню, персики, виноград и упаковку колы.

Это было как раз перед тем, как к нам пришла страховщица. Пожилая, скромного вида женщина в соломенной панаме. Мы с Костиком видели её из-за шторы в прихожей. Он сказал, что это какая-то бабушкина знакомая и пускать её необязательно, но я, вспомнив, как сама маялась под этой дверью, решила, что ставить в такое положение человека нехорошо и, как только он ушёл в свою комнату, открыла ей.

Женщина пришла спросить, будут ли новые хозяева дома, Костик или Мила, продлевать на него страховку, но мне показалось, что это было только поводом разузнать, что у нас происходит.

Вначале она задавала много вопросов: где Костя, где Мила, кто я, что мы с ребятами здесь делаем и особенно сильно её интересовало: «Как дела у Кости».

Однако, так и не получив исчерпывающих ответов, принялась рассказывать, как была привязана к Костиной бабушке, и что будет очень по ней скучать.

Я долго искала повод закончить разговор, до тех пор, пока она вдруг не сказала:

— Муж-то, пока жив был, очень помогал Валентине с невзгодами справляться, а как умер, так всё на её голову: и дочь алкашка, и мальчишка убогий.

— Вообще-то они в Москве жили, — ответила я, — и её не беспокоили.

— Ну как же? Валентина вся испереживалась. Места себе не находила. Уж лучше бы они его сразу лечить начали. Авось бы и обошлось.

— От чего лечить? — не поняла я.

— Ну, понятно от чего, — она многозначительно постучала по виску.

Я с такой силой захлопнула дверь прямо перед её носом, что кухонные настенные часы свалились на пол.

Амелин сидел на полу перед чёрным экраном ноутбука и крутил в руках фарфорового ангелочка. Двери комнат оставались открытыми, и ему отлично было всё слышно. Увидев меня, он порывисто отставил ноутбук.

— Собирайся. Поедем в Москву. Надоело уже здесь.

— Послушай, — я опустилась на край раскладушки, она тихонько скрипнула. — Я же тебя знаю. Тебе всё равно, что говорят эти люди. Тебе плевать на них и на их мнение. Тебе даже нравится, что они считают тебя демоном и психом. И ты специально нарядился в этого страшного кролика, чтобы их шокировать. Что не так?

Он задумчиво замер, сидя на коленях:

— Ты когда-нибудь думала о том, что бы было, если бы ты никогда не родилась? Что изменилось в мире, если бы тебя не существовало?

— Нет, не думала. Так думать глупо и неправильно. Потому что я уже есть, и чего бы там этот мир из себя не строил, ему придется с этим считаться.

— Даже если он не любит тебя и не хочет?

Я опустилась к нему на пол.

— Даже если не хочет.

Он сделал вид, будто ангелочек перелетел ко мне и посадил его на моё плечо.

— Кошка Анны Егоровны каждые три месяца по пять-шесть котят приносит, и та их в унитазе топит. Совсем маленьких, новорожденных ещё. Я раньше считал, что она садистка, а потом понял, что это лучше, чем если бы они замёрзли, умерли от голода или их разорвали собаки. Тому, кто никому не нужен, не жить лучше, чем жить.

К тебе никогда не привязывалась на улице собака? Идёт рядом и просит, чтобы ты её взяла, защитила, спасла… А ты знаешь, что не можешь этого сделать, потому что сам живёшь непонятно как и где.

Один раз я почти привёл такую. Вышел из магазина — она сидит. Грязная, кучерявая, с большим мультяшным носом. Дал ей кусок колбасы, так она три дня у подъезда проторчала — ждала. А потом в один прекрасный день просто исчезла. И мне от этого легче стало. Потому что я перестал думать о ней и считать, что должен ей помочь.

Он откинулся назад и уставился в потолок.

— Тебе не нужно всё это терпеть. А из-за меня получается, будто и ты в чем-то виновата. Пожалуйста, я тебя очень прошу — уезжай. Мне не стоило тебя останавливать, когда ты пригрозила, что больше не будешь со мной общаться. Это было правильно, просто тогда у меня не хватило силы воли. Её и сейчас нет. Её совсем нет, но я не могу тебе это не сказать.

Я легла на его живот, как на подушку.

— Чем ты дольше будешь сидеть взаперти, тем сложнее тебе будет с людьми. Они боятся, потому что не знают тебя и не понимают. Например, им кажется, что если ты носишь всё чёрное, то ты злой и опасный человек. Сам говорил про стереотипное сознание.

— А ты представь меня в гавайской рубашке, — усмехнулся он. — Это напугало бы их гораздо сильнее.

— В прошлый раз мы прятались и ничего хорошего из этого не вышло. Я считаю, что лучшая защита — это нападение.

Резко приподнявшись, Амелин склонился надо мной.

— Предлагаешь пойти и напасть на них?

От него всегда пахло тёплым молоком, даже когда он его не пил, а теперь к этому запаху примешался стойкий аромат яблок. Кажется, мы все уже пропахли этими яблоками.

— Предлагаю для начала сходить на карьер. Пусть все видят, что тебе нечего скрывать.

Он положил руку мне на щёку и тихим, задушевным голосом проговорил:

— Когда меня не будет, когда всё, что было мною, рассыплется прахом, — о ты, мой единственный друг, о ты, которую я любил так глубоко и так нежно, ты, которая наверно переживёшь меня, — не ходи на мою могилу… Тебе там делать нечего.

— Это ещё что такое?

— Это Тургенев, глупенькая, — заметно повеселев, он быстро поцеловал меня и снова лёг. — Стихи в прозе. Ты знала, что у него есть стихи?

Я резко села и он, верно уловив мой настрой, тоже поднялся.

— Нет, правда, если хочешь купаться, мы можем пойти на другой карьер, там плохой пляж и спуск опасный, но зато люди туда почти не ходят.

— Это там, где Гриша свалился? Нет уж. Я хочу, чтобы ты вышел в люди, а не светился на месте преступления.

— Ради тебя, Тоня, — не сводя с меня глаз, он понизил голос. — Я готов на любые безумства. Кинуться под поезд, прыгнуть с моста, отправиться средь бела дня на карьер — легко.