Твой последний шазам (СИ) - Мартин Ида - Страница 78

— Они меня одну не оставят.

— Б-бред к-какой-то. Ты меня опять р-разводишь своими жалостливыми штучками.

— Нет. Это правда. Так что можешь спокойно убить меня. Я поэтому так и загадала: что если не разлюблю тебя — умру.

— Р-разумеется, — он больно схватил за плечо и развернул к себе. — Знаешь, почему я тебя не послал сразу? И не убил до сих пор? Потому что у тебя с ним ничего нет и быть не может. Потому что я — лучший. По-любому. Во всех отношениях. А ещё потому что ты тоже лучшая. И не нужно тебе никуда уезжать!

Отпустил и, откинувшись на сидении, увеличил громкость музыки почти на максимум.

«Who wants to live forever…».

Так мы сидели, пока окончательно не стемнело.

Внезапно раздавшийся стук в окошко заставил нас обоих вздрогнуть. Артём опустил стекло. Я выключила радио.

Под большим ярко-жёлтым зонтом стояли две девушки в белых блузках и одинаковых расклешенных юбках.

Дождя ещё не было, но грохотало вовсю.

— Ребят, подкиньте до Глобуса? Тут всего пара километров, — попросила одна.

— Садитесь, — на удивление быстро согласился Артём. — Нам тоже в ту сторону.

Девушки сложили зонт и забрались в машину. Они были очень похожи, только волосы у одной были розового цвета, а у другой — голубые.

Глядя на нас через зеркало, девушка с голубыми волосами сказала:

— Как хорошо, что вы нам попались. Сейчас будет что-то ужасное.

Я кивнула:

— Дождя сто лет не было.

— Сегодня конец света обещают, — сказала она.

— Такое напряжение, — поёжилась розовая. — Насквозь пробирает.

— Ужасное напряжение, — согласилась голубая. — Оно здесь повсюду. А нам ещё работать.

— Мы тайные покупатели, — пояснила розовая, когда проехали немного вперед. — Я фотографирую. Аня — вопросы задаёт. А вы кто?

— А мы… — Артём усмехнулся. — Мы бродячие артисты. Я достаю из рукавов кроликов, а Витя по канату ходит. Очень рисково.

— Ненавижу цирк, — сказала голубая. — Цирк — это зло. Омерзительная иллюзия любви и праздника, за которой: боль, страх и насилие. Праздник чужих страданий. Зло в обличии добра.

— Как-то раз я ходила на вечеринку в туфлях на два размера меньше, — закивала в подтверждение её слов розовая. — Они лучше всего к платью подходили. Ноги так стёрлись, что кровь от туфель так потом и не получилось отмыть. Но выглядело потрясающе красиво. Особенно на фото. У меня на той фотке семьсот лайков. Хотите покажу?

— В мире всё так, — согласилась голубая и подалась к Артёму. — Сколько тебе приходится замучить кроликов, чтобы достать из рукава одного живого?

— Думаешь, я их считал? — рассмеялся он. — Никто не спрашивает у медиков, сколько кроликов сдохло от их опытов. Потому что главное — результат. У нас есть негрустин, виагра и омолаживающий крем. Вот и с праздником так же. Главное, чтобы он продолжался и никто ничего не заметил.

— Ты не его сестра, — сказала розовая, внимательно меня разглядывая. — Жаль, потому что нам он подходит.

— Не подходит, — одёрнула её голубая. — Тут и до конца света недалеко.

Мы остановились возле съезда к гипермаркету, и они вышли.

— Сделайте уже что-нибудь с этим ужасным напряжением, — сказала розовая напоследок, заглянув к Артёму в окно. — На тёмной стороне любви счастья не бывает.

Они ушли, а их жёлтый зонт остался. Только заметили мы это гораздо позже.

Отъехали от освещенной площадки магазина и снова погрузились в сверкающий молниями мрак.

От встречи с этими странными девушками осталось какое-то неуютное, тревожное ощущение. Но обсуждать их мы не стали.

По радио заиграла знакомая песня и Артём, снова прибавив громкость, стал подпевать: «Остановите, остановите, Вите надо выйти…».

Это была одна из его любимых шуток. А когда песня закончилась, положил руку мне на колено и сжал, но на этот раз не грубо, скорее примирительно, и принялся торопливо и как-то чересчур небрежно рассказывать, что мы едем в лагерь к ребятам, чтобы передать им что-то важное. Переночевать он планировал у них, а назавтра отправиться смотреть какой-то дом. Большой и красивый, чтобы свалить подальше от Костровых.

И вроде бы всё было в порядке, словно он уже простил меня, и мы помирились, кроме того, что я видела, что ничего не в порядке.

— Всё нормально? — спросила я, не сводя глаз с его нервно подрагивающего колена, но он, словно не расслышав, продолжал говорить что-то про ролик с Гашишем, Макса и то, что он был рад узнать, что Макс не бросил его в той ситуации.

Пришлось повторить вопрос трижды.

Тогда машина резко свернула на обочину и остановилась.

— Нет! Не нормально, — Артём развернулся ко мне и поднял вверх палец. — Неужели ты не чувствуешь его? Оно здесь повсюду.

— Что повсюду? — растерялась я.

— Напряжение!

В ту же секунду он набросился на меня и с силой придавил к спинке кресла, которое одновременно с чудовищным раскатом грома, откинулось назад, и мне показалось, будто конец света уже наступил. Что в какой-то мере так и было, потому что больше я не слышала, не видела и не ощущала ничего, кроме оглушающих поцелуев и болезненной силы пальцев, гуляющих по мне, как по виолончельным струнам.

Но потом где-то совсем рядом снова так шарахнуло, что Пандора закачалась.

Недовольно фыркнув, Артём вернулся за руль:

— Ладно. Живи пока. Хорошо бы успеть до дождя.

Мы снова тронулись, а я так и осталась лежать на откинутом кресле.

Чернота за стеклом сверкала, кнопки на магнитоле подсвечивались голубым, Артём что-то подпевал под музыку, и я моментально задремала, а проснулась от того, что он пытался аккуратно достать меня из машины.

— Приехали. Ворота закрыты. Сторожа нет. Нужно пешком немного пройти.

Ветер дул очень сильный, а чернильное небо то и дело прорезали ярко-белые сетки. Волосы хлестали по глазам, тело покрылось мурашками. Артём накинул мне на плечи плед и повёл через калитку.

Дождь хлынул мощный и неистовый, подмял под себя ветви деревьев и кустарники, встал перед нами стеной. Мы побежали.

Держась за Артёма, я лишь механически передвигала ноги, шлёпая по мгновенно образовавшимся лужам.

Где-то впереди едва различимо горел фонарь, бледным рассеянным пятном его свет с трудом пробивался через толщу воды.

Соскочив с асфальтовой дорожки, мы пробежали по песку и нырнули в зияющий чернотой дверной проем. От наших шагов прокатилось эхо. Забежали, отдышались, вытерлись мокрым пледом.

Я огляделась. Мрачное, полуразрушенное здание. В пустые окна заливала вода, ветер стремительно гонял по коридорам, на стенах дрожали тени.

— Тут идти всего-то осталось минут пять, — сказал Артём, глядя в темноту.

Вода снаружи лилась с таким звуком, будто на нас обрушился водопад.

Вдруг в глубине коридора я заметила какое-то движение и невольно схватилась за Артёма.

— Там кто-то есть.

Он обернулся.

— Кошки. Они тут водятся. Знаешь, что? Я сейчас принесу тот зонт, который девчонки оставили. Он огромный. Под ним нас не смоет.

И, не дожидаясь моего ответа, Артём поднял плечи, закрыл голову локтями и ринулся в поток, но через секунду вернулся, крикнул: «Не трогай кошек. Они бешеные», и снова исчез.

Я немного помялась у дверного проёма. Платье было мокрое насквозь, с волос текло, от сквозняка стало очень холодно.

И тут среди темноты и промозглой серости стен я заметила на полу чудесную переливающуюся россыпь самоцветов. Удивительное, разноцветное свечение. Слабое, но от того ещё более заманчивое. Стена, сложенная из разноцветного стекла.

Пару минут я любовалась ею, пока вдруг не услышала приглушенное урчание. Из тёмного угла на меня смотрели ещё два светящихся огонька, и от них явно исходила угроза. Я попятилась.

Почувствовав моё замешательство, кошка, выгнула спину и зашипела. Шерсть вздыбилась. Я топнула на неё ногой, но она не испугалась, напротив, злобное урчание стало громче. Того и гляди бросится. Но самое неприятное, что на этот звук выползла вторая кошка.