Твой последний шазам (СИ) - Мартин Ида - Страница 86

Гром грохотал не переставая так, словно мы находимся внутри самой тучи.

Зоя облокотилась на моё плечо, и я чувствовал, что она засыпает. Её спина расслабилась, а голова медленно склоняясь, сползла мне на руки. Волосы рассыпались по коленям. Следовало уложить её на подушку, но держать было очень приятно, и я бы мог просидеть так всю ночь, если бы после очередного громового залпа, лампочка не погасла.

— Зашибись, — проворчал Макс, который всё это время лежал, развернувшись в нашу сторону и, подперев голову, не переставал пялился на Зою.

Я даже хотел ему сказать об этом, но не знал, как сделать это при ней.

— Идём к Ване, — сказал я.

— Ты иди, а мне зачем?

— Пусть она здесь спит.

— Ну, пусть спит. Я против что ли?

— Нет, Макс, идём вместе.

— Что за глупость? Это моя кровать и я в ней сплю.

— Трифонов тебя убьет, если узнает, что ты спал с Зоей в одной комнате.

— Не в кровати же, — Макс усмехнулся. — Хотя, я бы не отказался.

— Всё, вставай. Пожалуйста, — ткнул в темноту наугад.

— А вдруг она проснется от грома и испугается одна в темноте, в незнакомом месте?

Об этом я не подумал.

— Тогда я тоже останусь.

— Дело твоё, — Макс отвернулся к стенке.

Пока я бегал в соседний домик за подушкой, промок до нитки и, устроившись на полу, впервые за эти дни почувствовал, что замерз.

Мысли то и дело перескакивали с Зои на исчезновение Трифонова, потом на утренний поцелуй, на ссору с Дятлом, на полицию, фермеров, потом снова на Зою, и так по кругу, до тех пор, пока я не понял, что всё стихло. Гроза прошла, и в бледном рассеянном утреннем свете я могу различить свесившуюся с кровати Зоину руку.

И как я мог полюбить Сашу? Когда кроме Зои невозможно никого любить. Макс это тоже понял. И всё же в Саше тоже было что-то цепляющее. Особенно то, что нравился ей я. Именно я. Не Артем, не Макс, и не Трифонов, а я. Она даже сказала «влюбилась». И это казалось мне очень важным. То, что она выбрала меня, хоть я и вёл себя с ней, как полный засранец.

Не знаю, заснул ли я в конечном счёте или нет, но почувствовав лёгкий удар по ноге, тут же открыл глаза.

Комнату заливало солнце. Яркий жёлтый луч лежал прямо на мне, а сверху кто-то стоял так, что из-за падающего на лицо и слепящего солнца, я никак не мог разобрать кто это.

— Чего это у вас за табор?

Резкий и хриплый голос заставил немедленно вскочить на ноги.

— Тиф!

Он был идеально выбрит, в новой, глаженой футболке и выглядел таким чистеньким, какими мы уже давно не видели друг друга. И, хотя я его ждал, к такому внезапному появлению подготовиться не успел.

— Что она здесь делает?

— К тебе приехала, — прошептал я, чтобы не разбудить остальных.

— Давай на выход, — он мотнул головой и исчез за дверью.

Сделав глубокий вдох и на всякий случай перекрестившись, я выбежал за ним.

Всё кругом было сырое и промокшее. Кое-где с деревьев ещё капало, в ямках на земле и на дороге скопились лужи, но в тёплых лучах припекающего солнца вода очень быстро испарялась и тёплыми волнами поднималась в воздух.

Откуда-то негромко доносился какой-то странный гудящий, монотонный звук, такой, как звучит тишина в городе, но дышалось легко и отчего-то радостно.

И так эта радость вдруг переполнила меня, что я ничего не мог с собой поделать.

Стоял щурился и улыбался, как полный дурак, глядя, как Тифон ощупывает лавки и столик.

— Жратва есть? — он всё равно сел на мокрое.

— Только печенье и апельсины.

— Тащи, потом на рынок сходим.

— Ты, где был?

— Тебе-то что?

— Скучал.

— А чего тогда не подходишь обниматься? — он глухо усмехнулся.

— Ты меня теперь ненавидишь?

— Что? — небрежно скривился. — Ненавижу? Тебя? Это вряд ли.

— Зоя не обижается. Мы ей всё объяснили.

— Да мне плевать. Пусть, что хочет, то и думает. Потому что, если она поверила, то это ещё хуже твоего поступка. Короче, всё это чушь: и фотки твои, и друзья её, и Диснейлэнд, и прочие запары. Всё чушь. Никто никому ничего не должен. Я её люблю и буду любить, пока не разлюблю. Ровно столько, сколько буду сам это чувствовать. Со мной она или нет. И изменить этого не может никто. Ни её друзья, ни ты, ни она, ни я сам.

Никто не знает, как долго это продлится и по каким причинам может закончится, но, если она разлюбит и выберет кого-то ещё, то и я с этим ничего не смогу поделать. А

если вдруг я разлюблю, то разлюблю и всё.

Но я клянусь, никогда в жизни не буду изображать, что люблю кого-то, если не люблю. Слышишь? Вот сейчас здесь при тебе клянусь, что никогда в жизни так не поступлю.

Он закурил.

Я спустился с крыльца.

— Эй, ты чего? Что случилось?

Он задумчиво вперился в меня усталым взглядом.

— И почему только люди такие дебилы? Все-все. И ты, Горелов, и я… И все на свете?

— Не знаю. Может, потому что люди?

— И что? Что с людьми не так? Почему, не любить никого — плохо, а любить ещё хуже? Кому эта любовь вообще нафиг сдалась?

— Да, любит она тебя. Это точно, — попытался успокоить я. — Вчера знаешь, как переживала?

— Да я не про Зойку.

— А про кого?

— Да…., — отмахнулся он. — Содом, блин, и Гоморра.

— Что случилось-то? — я сел с ним рядом на столик.

— Много чего.

— Расскажи.

— Не могу. Язык не поворачивается.

— Ладно.

Какое-то время мы просто сидели, тупо глядя в стену дома, потом он всё-таки сказал:

— В общем, я тут узнал, наконец, кто мой долбанный настоящий папаша, — сделал паузу. — Полный крантец. Никогда не думал, что меня так колбаснет. И вроде должен быть рад, да? А нифига. Теперь я ненавижу его ещё сильнее, чем раньше. Вот, кого я ненавижу! А ты говоришь — фотки.

Я был в курсе, о ком речь, но виду не подал, однако Тифон, словно услышал мои мысли.

— Оказывается, про это все знали, только я один — козёл ничего не знал. Зарулил по приезду домой, душ принять, а там, театральное представление в трёх частях без антракта. Яровы в полном составе. У меня дома, прикинь! Мать, блин, на ужин их пригласила, я говорю: «Пошли вон», а она мне: «Ну, как же? Мы тут все одна семья». И понеслось… Ну, ты понял, да? Насчет Ярова старшего. Долгая история, но это короче он.

— Я понял.

— Раньше я хоть вломить ему мог, а сейчас и тронуть не имею права. А ведь он и

мать мою бортонул, из-за того, что она их деду-генералу не приглянулась, и жену свою больную в итоге кинул, хотя она до сих пор готова его простить, и Ярослав теперь, как опущенный… Про себя я вообще молчу. И что, я теперь его любить обязан?

— Нет, конечно. Не обязан. Это же само должно получаться. Бывает и не хочешь, а всё равно любишь.

— Вот-вот. Мать, например, моя — умная, серьёзная женщина, училка. Всю жизнь такая вся правильная, морально устойчивая, реалистка. А тут у неё в голове что-то по полной замкнуло. Я где-то её и понимаю, потому что если они с ним через двадцать лет друг за друга так уцепились, то наверняка в этом что-то есть, но с другой стороны, он же гад и сволочь, а она придумывает всякое, чтобы его оправдать, и жена его точно такая же — зомбированная. Короче любовь — это, Горелов, зло. Она превращает нормальных людей в слепых и слабоумных.

— Ещё скажи, что не рад, что Зоя приехала.

— Рад, конечно, просто из-за тех разборок сейчас ни о чем другом думать не могу. Послушал, послушал их и прифигел. Они типа все из себя умные, у них типа жизненный опыт, а такую чушь несут, что хоть вешайся.

— Какую ещё чушь?

— О заблуждениях, ошибках и прощении. Мы с Яриком там чуть со смеху не умерли. Потом всё гадали, кто из нас двоих заблуждение, а кто ошибка. Язык просто не повернулся при матери высказать всё, что я реально думаю.

— Хочешь честно?

В своё время, когда мои родители разводились и ещё сильнее, когда пришлось переехать к папе, мне тоже промывали мозги всякими рассуждениями, о том, как «всё сложно», и я тогда очень плохо на это реагировал, однако потом, пожив с ними после развода, кажется, что-то понял.