Жюльетта. Том I - де Сад Маркиз Донасье?н Альфонс Франсуа - Страница 123

Изнемогая от любви, оказавшись во власти божества, которое заставило его забыть и честь и совесть, чьи веления он исправно исполнял до сих пор, Берноль упросил позволить ему остаться у меня на ночь. Разумеется, я согласилась с радостью – настолько возбуждала меня мысль о том, что я до утра буду совокупляться со своим родным отцом, которому моя порочность вынесла смертный приговор. Усердие Берноля превзошло все мои ожидания: он семь раз сбросил в меня свою сперму, а я, подстегиваемая чудовищными картинами, теснившимися у меня в голове, отвечала на каждый его оргазм двумя, еще более бурными извержениями, так как предвкушала наутро лишить жизни этого вдвойне несчастного человека: во-первых, потому что он оказался моим отцом, во-вторых, – и это для него было еще хуже, – потому что доставил мне огромное наслаждение. Посреди ночных утех я с притворным испугом сказала ему, что боюсь, как бы наша беспечность не привела к беременности, которая скоро сделает нашу связь очевидной, и подставила ему свой восхитительный зад, предлагая изменить маршрут и проторить безопасную тропинку, но, увы, порок был совершенно чужд сердцу моего порядочного отца; вы мне не поверите, но он, оказывается, не имел никакого понятия о подобной гадости (он именно так и выразился «гадости»), однако он тут же стал уверять меня, что если и совершит этот постыдный акт, то только из предосторожности и от избытка любви. Словом, этот неплохо оснащенный софист три раза проникал в мою заднюю норку. Так прошла генеральная репетиция, необходимая для спектакля, который должен был состояться на следующий день, и она так сильно на меня подействовала, что я лишилась чувств от необыкновенного удовольствия.

Наконец наступил вожделенный день, когда мне предстояло насладиться неописуемыми радостями преступления, к которому я стремилась так страстно, что даже ощущала в себе нечто, похожее на панический страх. Рассвет я встретила с открытыми глазами; никогда еще Природа, которую я собиралась жестоко оскорбить, не представала передо мной в такой красоте, а посмотрев на себя в зеркало, я увидела самую прекрасную, самую оживленную и самую обольстительную женщину из всех, кого встречала до сих пор. Во всем моем облике ощущалось какое-то затаенное, будто перед бурей, волнение, никогда у меня не было столь решительного и царственного вида, как в то утро. Едва поднявшись с постели, я чувствовала, как из меня наружу рвется похоть, порочная похоть, жажда страшных, чудовищных злодеяний. И в то же время была в моей душе горечь, невыразимая словами: ведь я понимала, что мне не под силу совершить все те ужасы, что пребывали в моем воображении и в моих неутолимых желаниях…

«Сегодня я совершу преступление, – размышляла я, – очень серьезное преступление, из тех, что называют черным злодейством. Однако, хотя оно и серьезное и гнусное, это всего лишь одно-единственное преступление. А что значит одно преступление для того, кто мечтает жить посреди сплошных злодейств, жить только ради злодейств, кто поклоняется лишь злодейству??

Все утро я была беспокойной, мрачной, раздражительной; нервы мои были напряжены до предела; я высекла до крови двух юных служанок, но это меня не успокоило, тогда я потискала ребенка, доверенною заботам одной из них, и вышвырнула его из окна, и он разбился насмерть. Этот факт несколько улучшил мое настроение, и остаток дня, чтобы убить время, я провела в довольно безобидных развлечениях. Я думала, что час обещанного ужина так никогда и не настанет. Когда же этот час настал, я велела челядинцам приготовиться к роскошному празднеству, снова затащила Берноля на кушетку и тотчас обнажила свой зад. Простофиля, опьяненный моей милой и беспечной болтовней, начал меня содомировать, а через несколько мгновений дверь широко распахнулась, и в комнату ворвались Клервиль, Нуарсей и Сен-Фон – вооруженные и изрыгавшие ругательства. Берноля стащили с меня и связали по рукам и ногам.

– Жюльетта, – зарычал Сен-Фон, – тебя надо изрубить на куски вместе с этим негодяем за то, что ты обманула доверие, которым я одарил тебя. Но я дам тебе возможность спасти свою шкуру: в этом пистолете три пули, возьми его и размозжи голову своему любовнику.

– Великий Боже! – заверещала я с театральным ужасом в голосе. – Ведь этот человек – мой отец…

– Сучка, которая подставляет задницу своему отцу, вполне может совершить отцеубийство.

– Нет, это невозможно!

– Ерунда. Не упрямься, бери пистолет или умрешь сама.

– О, горе мне, – тяжко вздохнула я. – У меня дрожат руки, но выхода нет: дайте мне оружие. Чему быть, того не миновать. Любимый папа, ведь ты простишь меня? Ты же видишь, что у меня нет выбора.

– Делай, что тебе говорят, порочное создание, – с достоинством отвечал Берноль, – только избавь меня от этой дешевой комедии. Я не желаю в ней участвовать.

– Ну и прекрасно, папаша, – весело сказала Клервиль, – если не хочешь участвовать в комедии, пусть будет по-твоему; кстати, ты не ошибся – все это подстроила твоя дочь, и она совершенно права, пожелав убить величайшего негодяя, который дал жизнь такому порочному ребенку.

Берноля привязали к креслу, намертво прикрепленному к полу. Я приняла соответствующую позу в пяти шагах от него, Сен-Фон вставил член в мой анус, Нуарсей одной рукой помогал министру, другой массировал себе член, Клервиль сосала Сен-Фону язык и щекотала мне клитор. Я прицелилась, но сначала осведомилась у своего содомита:

– Мне подождать, пока вы кончите?

– Не надо, стерва! – выкрикнул он. – Убей, убей его скорее, и вместе с выстрелом брызнет моя сперма.

Я выстрелила. Пуля вошла Бернолю прямо в лоб, он тут же испустил дух, а мы, все четверо, кончили в тот же миг с душераздирающими криками.

Жестокий Сен-Фон встал и подошел ближе к убитому; он долго смотрел на него, испытывая блаженство. Кстати, он никогда не упускал таких случаев. Потом подозвал меня, желая, чтобы я также полюбовалась на дело своих рук. Пока я смотрела на Берноля, Сен-Фон искоса поглядывал на меня, изучая мою реакцию. Мое хладнокровие его явно удовлетворило. А тем временем Клервиль, ощерившись в злобной улыбке, не сводила глаз с застывшего, искаженного смертью лица бедного моего отца.

– Ничто так не возбуждает меня, как вид смерти, – как бы про себя пробормотала она. Потом ее взгляд обратился к нам. – Ну, а кто будет меня ласкать?

Я шагнула к ней, Нуарсей вонзил свой меч между моих ягодиц, Сен-Фон пристроился к заднице Клервиль, и через некоторое время мы испытали новый оргазм. Вслед за тем подали горячий и сытный обед, и мы сели за стол, во главе которого, на председательском месте, восседал труп.

Сен-Фон поцеловал меня в щеку и положил в мою пустую тарелку деньги.

– Вот то, что я обещал тебе, Жюльетта. Не пойми меня превратно, но я скажу, что до нынешнего дня у меня еще оставались кое-какие сомнения по поводу твоей решимости и стойкости. Теперь они исчезли. Ты вела себя безупречно.

– Простите, – вставила Клервиль, – но я с вами не согласна. Я все-таки не совсем довольна ее поведением. Конечно, Жюльетта всегда с радостью совершает преступление, но до тех пор, пока ее влагалище не увлажнится, ей недостает твердости духа. Между тем это надо делать спокойно, хладнокровно, с сознанием цели и с ясной головой. Преступление есть факел, который разжигает костер страсти, – это всем понятно, однако мне сдается, что у Жюльетты все обстоит наоборот: страсть подвигает ее к преступлению.

– Да, это огромная разница, – согласился министр, – так как в этом случае преступление является чем-то вспомогательным, второстепенным, а ведь оно должно стоять на первом месте.

– Боюсь, что я согласен с Клервиль, милая Жюльетта, – сказал Нуарсей, – и считаю, что тебе недостает твердости; мне кажется, всему виной – твоя пагубная чувствительность. Дурные поступки, на которые вдохновляет нас воображение, – продолжал он, – являются точным показателем степени нашего умственного развития. Живость и необузданность в существе высшего порядка настолько сильны, что такой человек не остановится ни перед чем; стоящие перед ним препятствия служат для него дополнительными удовольствиями, а их преодоление свидетельствует не об испорченности, как полагают недалекие умы, а о твердости духа. Ты, Жюльетта, в таком возрасте, когда способности твои должны достигнуть апогея; ты вступила в юность уже достаточно подготовленной – ты много размышляла и стряхнула с себя все глупости и предрассудки, навязанные тебе в детстве. Словом, у тебя нет причин для беспокойства, так как солидная подготовка не прошла даром, и карьера твоя обещает быть блестящей; кроме того, у тебя есть все для этого необходимое: сильный и пылкий темперамент, крепкое здоровье, жар в чреслах и холодное сердце, не говоря уже о неутомимом и не знающем пределов воображении и порочном уме. Поэтому мы можем надеяться, друзья, что Жюльетта пойдет очень далеко; однако я боюсь, как бы она не споткнулась на своем пути, не замедлила свою поступь; и если тебе случится оглянуться назад, девочка, пусть это будет только для того, чтобы упрекнуть себя за то, что ты сделала так мало, а не для того, чтобы похвалить себя за достигнутые успехи.