Жюльетта. Том I - де Сад Маркиз Донасье?н Альфонс Франсуа - Страница 93

– Следовательно, мой повелитель, – улыбнулась я, – нам предстоит поездка в деревню?

– Ты угадала, – ответил он,

– А что со стариком?

– Может быть, подсыпать ему порошок в суп…

– Как хотите, но это будет означать одновременную потерю сразу троих узников, а вы ведь понимаете, что от них зависит жалованье начальника тюрьмы.

– Ну, без работы он не останется. Мы тут же найдем им замену.

– Первым делом мне хотелось бы внести в этот список одну из знакомых Клервиль. Эта тварь вздумала разыгрывать перед нашей подругой недотрогу и отказалась участвовать в ее утехах. Остаются еще две вакансии. Кандидаты у меня уже есть, через неделю я дам вам их имена.

– Я должен оформить необходимые документы, – озабоченно заметил министр. – Впрочем, всему свое время. – Он достал свою записную книжку и написал: «Старый господин; обед, дамы; загородная прогулка». При этом он хитро глянул на меня и улыбнулся. – Ты выезжаешь завтра, Жюльетта. Возьми с собой Клервиль: она прелестна и по части изобретательности не имеет себе равных. Мы чудно проведем время.

– Вам понадобятся мужчины и лесбиянки, сударь?

– Думаю, что нет. Иногда домашние уютные собрания предпочтительнее, чем шумные оргии: чем уже круг лиц, тем больше способствует он размышлениям и вдохновляет на злодейские дела. Кроме того, мы будем чувствовать себя намного свободнее и раскованнее.

– Ну хотя бы двоих женщин для разнообразия?

– Хорошо, двоих немолодых женщин: на этот раз мне почему-то хочется парочку шестидесятилетних. Мне часто говорили, что нет ничего более стимулирующего, нежели естественная дряхлость, так что у нас будет возможность испытать это на деле.

Спустя час я разговаривала с Клервиль.

– У меня есть только одно единственное дополнение, – сказала она, выслушав план министра. – Эти молодые дамы наверняка имеют возлюбленных или, во всяком случае, поклонников; надо разыскать их, взять с собой и использовать на нашем празднике. Такие ситуации, как правило, предполагают богатый выбор самых разных вариантов.

Я поспешила в резиденцию министра рассказать о предложении Клервиль и получила немедленное одобрение; до праздника оставалась неделя, и мы начали азартную охоту за упомянутыми любовниками.

Вероломные уловки, потребовавшиеся для их обнаружения, доставляли большую радость Сен-Фону. Он самолично пришел в Бастилию, приказал поместить девушек в отдельные камеры, вначале допросил одну, затем другую, заставив их трепетать сначала от надежды, потом от страха, и от того и другого вместе; наконец он узнал, что младшая, мадемуазель Фаустина, влюблена в юношу по имени Дормон того же возраста, что и она, а ее сестра, мадемуазель Фелисити, двадцати одного года от роду, отдала свое сердце некоему Дельносу, который был на год-два старше ее и который был известен всему Парижу своей порядочностью. Хватило двух дней, чтобы заключить обоих молодых людей за решетку; против них выдвинули какие-то – уж не помню какие точно – вздорные обвинения, и хотя они были насквозь фальшивы и не рассматривались серьезным образом, этого было достаточно в ту эпоху, когда злоупотребления властью и влиянием свирепствовали настолько, что даже лакеи высокопоставленных лиц могли бросить в темницу кого угодно. Итак, наши жертвы лишь один день провели в Бастилии, и уже на следующий их перевезли в мое загородное поместье, куда накануне были доставлены молодые дамы. Мы с Клервиль встретили гостей и заперли их, но в отдельные комнаты, и хотя находились под одной крышей, они даже не догадывались, что их возлюбленные томятся тут же.

После роскошного грандиозного обеда мы перешли в гостиную, где все уже было приготовлено для предстоящих развлечений. Облаченные в одежды римских матрон, поигрывая связками розог, две свирепого вида шестидесятилетние женщины ожидали наших указаний. Сен-Фон, очарованный великолепным задом Клервиль, пожелал оказать ему почести, прежде чем перейти к делу. Раскинувшись на софе, великая распутница обнажила свои прелести самым бесстыдным и живописным образом, и пока я сосала ей клитор, Сен-Фон наслаждался, глубоко засунув свой язык в ее заднее отверстие.

Вскоре он возбудился и принялся содомировать Клервиль, теперь уже целуя мои ягодицы; в следующую минуту он овладел мною и стал лобзать обольстительный зад моей подруги.

– А теперь за дело, – произнес министр, поднимаясь, – любое промедление будет стоить мне оргазма: я не могу устоять перед такими задницами.

– Послушайте, Сен-Фон, – сказала Клервиль, – у меня к вам две убедительные просьбы. Всем известны ваши способности к жестокости, и я прошу вас использовать их в полной мере, дорогой; это мое первое желание. Второе заключается в том, чтобы вы дали Мне возможность употребить мои способности в этой области: доверьте мне истязать этих молодых людей. Моя главная слабость – пытать мужчин; вы получаете удовольствие, мучая представительниц моего пола, а я обожаю приносить страдания вашим собратьям, и мне кажется, терзая этих прелестных мальчиков, я получу не меньшее наслаждение, а быть может и большее, нежели вы, когда будете медленно убивать их любовниц.

– Вы настоящее чудовище, Клервиль.

– Я знаю, дорогой мой, и меня удручает лишь тот факт, что вы превосходите меня в злодействе.

Сен-Фон объявил о своем желании хорошенько разглядеть каждого из четверых обреченных по очереди, и одна из его престарелых помощниц подвела к нему Дормона, влюбленного в фаустину.

– Милый юноша, – начала Клервиль, – ты стоишь перед своим повелителем и господином, поэтому должен проявить максимальную покорность и предельное чистосердечие в своих ответах; твоя жизнь находится в руках его светлости.

– Увы, – отвечал несчастный, – клянусь, мне нечего сказать, сударыня. Я не имею ни малейшего понятия, чем заслужил арест, и не понимаю, тючему судьба столь жестока ко мне.

– Разве ты не собирался жениться на Фаустине?

– Я желал для себя только одного счастья: сделать ее своей женой.

– Так ты ничего не знал о той ужасной истории, в которую попала ее семья?

– Клянусь, сударыня, мне ничего об этом не известно, но я знал ее семью как приличную и порядочную, да разве может существовать порок в доме, где родилась Фаустина?

– Глядите-ка, – рассмеялась я, – он рассуждает как герой сентиментальных романов.

– Я всегда превыше всего ценил добродетель, сударыня.

– Юношеский задор, – продолжала Клервиль, – приводил к гибели немалое число таких молодых людей как ты. Впрочем, нас интересует не это: цель нашей беседы – сообщить тебе, что Фаустина находится сейчас здесь, в этом доме. Министр благоволит к ней и надеется, что ты уступишь ему свои права, за это она будет прощена, а вместе с ней и ты.

– Я не нуждаюсь в прощении, потому что не сделал ничего дурного, – таков был ответ юноши. – Однако хочу вам сказать, что даже перед лицом тысячи смертельных опасностей, я не стал бы спасать свою жизнь ценой такой гадости, само упоминание которой я считаю оскорблением.

– Пусть будет так. А теперь зад, сударыня, подайте мне его зад! – вскричал министр, приходя в крайнее возбуждение. – Совершенно очевидно, что мы не найдем общего языка с этим упрямым ослом, если только не прибегнем к насилию.

При этих словах Клервиль и обе ведьмы навалились на юношу, в мгновение ока связали его и раздели донага. Затем его подвели к Сен-Фону, который добрых пятнадцать минут сосредоточенно осматривал и ощупывал мужской зад, прекраснее которого трудно было найти на свете, а, как вам известно, мужчины – большие знатоки в таких тонких областях анатомии и частенько превосходят в этом нас, женщин.

Дормон оглядел присутствующих отчаянным взглядом и понял, какого сорта оскорбления его ожидают.

– Ах, меня обманули! Я оказался среди злодеев.

– Твоя догадка, сударь, совершенно верна, – заметила Клервиль язвительно, – и скоро ты в этом убедишься.

После некоторых предварительных и весьма мерзких упражнений мне было велено привести Фаустину. Красота, изящество, девственная нежность – все это ласкало взор, и всем этим она обладала в редкой мере, а когда она увидела, что происходит в комнате, ее оскорбленное целомудрие расцвело новыми красками. Не спуская глаз со своего возлюбленного, которого с обеих сторон усердно обхаживали Клервиль и Сен-Фон, девушка едва сдерживалась, чтобы не упасть в обморок.