Подмастерье. Порученец - Хотон Гордон - Страница 16

16

Как и многим взбешенным интеллектуалам, выговорить угрозу целиком ему не удалось, но его гнев предоставил мне достаточный зазор, чтоб я успел подменить его упаковку моей. Отметая любые сомнения, я выполнил долг.

А следом я сделал нечто довольно глупое. Возможно, хотелось посмотреть, каково это, почувствовать, что чувствуют живые. Может, из-за того, что я весь день почти ничего не ел, а из-за обстановки в кино утратил сосредоточенность. Вероятно, я чересчур обрадовался своему первому деятельному вкладу в задачи моего нанимателя — или же просто растерялся от бессмысленности происходящего. Как бы то ни было, не задумываясь о том, что делаю, я протянул руку, выхватил одну «Пирушку» из кучки у меня на коленях и сунул ее в рот.

Хуже всего вот что: она оказалась кофейной.

Ходячий мертвец в мире грез

Вот как распространяется эта болезнь.

Она сначала представляется, вежливо спрашивает, предлагает свидание. Ни ей, ни мне бояться нечего. Мы оба вольны, никаких обязательств, никакого давления. И вот мы встречаемся, все протекает гладко. Но в конце, когда мы собираемся проститься, болезнь спрашивает, можно ли ей остаться ненадолго. Я, конечно, отказываю. Она спрашивает еще раз, миг спустя, когда ей кажется, что я стал чуть уступчивее, — но я чую лукавство и вновь отказываю. Она спрашивает еще раз, сразу следом, и ловит врасплох. Так действуют болезни. Они вероломны.

И я отвечаю:

— Ладно, оставайся. Но уйдешь, как только я велю.

И она отвечает:

— Договорились.

Конечно же, она врет. Конечно же, она берет власть в свои руки. И не уходит, пока не вымотает своими мутными затейками.

Такие они, болезни.

* * *

— Как вы себя чувствует?

Я глянул вверх и увидел тощую каланчу с одутловатым лицом в черной рубашке-поло и блеклых штанах. Его резиновая на вид нижняя челюсть — верткая, как угорь, а бледные губы, когда он говорил, мерцали. В черной бородке застряли крошки попкорна.

— Вы кто? — спросил я.

— Он в порядке?

Компаньон каланчи был пониже ростом. У него были желтые остекленевшие глаза, как у мертвой трески. Шея запятнана золотым и черным, как солнечное затмение. Кожу изрыло пятнами, словно он был некой разновидностью леопарда.

— Вряд ли. Что предлагаешь?

— Пусть идет своим чередом.

— Вы кто?

— Друзья, — ответил каланча.

— Мне пора, — сказал я им. — У меня дела.

Я лежал на мягком синем ковре в фойе. Толпа, стоявшая за билетами, сочла меня местной декорацией. Я глазел на двоих людей в непосредственной близости: средних лет мужчину с белоснежными волосами и белоснежную женщину чуть помоложе. Я думал, что узнал ее, но она смотрела так, будто боялась — или словно ей нужна была помощь. Приглядевшись, я понял, что она не такая уж чистая. Белизну ее лица портил черный фингал на правой щеке и красный порез на губе. Когда я уперся в нее взглядом, она быстро отвернулась.

— Нам всем пора, — согласился леопард.

Я потянулся к нему, но он отпрянул, защищая свою драгоценную леопардовую шкуру. Я задумался, друг ли он мне в самом деле. Мысль о снежных людях нравилась мне гораздо больше: они казались бесконечно интереснее. Я поздоровался с ними. Они не обратили на меня внимания, но от меня не так-то просто отмахнуться. Я повторил приветствие — на сей раз чуть громче, поскольку зачастую первую попытку общения попросту не слышат. Белоснежный мужчина долго смотрел на меня глубокими черными глазами.

— Попытайся его утихомирить, — сказал каланча. — Он привлекает внимание.

Я огляделся — понять, о ком они говорят, но очевидных претендентов не наблюдалось.

— Что ты предлагаешь? — отозвался леопард.

— Откуда я знаю? Это твоя болезнь.

— О. То есть теперь это моя болезнь, так?

— В смысле?

— Думаю, ты прекрасно понимаешь…

— Простите, — прервал их я, — но я тут пытаюсь поговорить со своими настоящими друзьями. — Я улыбнулся белоснежной паре. — Спасибо. Так вот, если б вы помолчали, пока мы знакомимся…

— Просто расслабьтесь, — предложил каланча.

— Успокойтесь, — подпел леопард.

Я попытался встать, но почувствовал, что лицо у меня пылает. Улегся обратно — и огонь погасило.

— Сколько он протянет?

— Не знаю. Час. День. Месяц. У каждого носителя по-своему.

Вирус зашипел и свернулся внутри. Полчище змей строило у меня в желудке гнездо, а в черепе зажегся ящик фейерверков. Я почувствовал, что сейчас меня стошнит, а затем я взорвусь.

— Думаю, ему надо срочно дать лекарство.

У леопарда сделалось растерянное лицо.

— Какое лекарство?

— В смысле?

— В смысле — какое лекарство? Я лекарство с собой не брал.

Каланча взъярился.

— Ну и где оно тогда?

— В Лаборатории.

Я вновь протянул руку, но эти оба отскочили, словно пуганые рыбы. Я бы попробовал еще раз, но кто-то уже набивал мне руки и ноги морскими ежами.

— Лучше убраться отсюда.

Леопард кивнул.

— Можно мне водички? — спросил я.

— Да хоть целый графин, — сказал каланча, доброжелательно улыбаясь. — Идите за нами.

Сопровождаемый обильным словесным ободрением, я очень медленно встал, заметив, что мои помощники держатся от меня на безопасном расстоянии. Конечности у меня производили столько тепла, что хватило бы растопить Плутон, а спина сделалась насестом для дятла-маньяка, однако меня подталкивало обещание напитка. Я ощутил краткое неукротимое желание попрощаться с белоснежной парой, но они исчезли из виду. Остаток толпы сдавал назад при моем приближении — кто-то при участии локтей каланчи, — и на улице я очутился без приключений.

Внешний мир — тигель испепеляющего жара. Мостовая горела, как расплавленная сталь, дорога струилась лавой, здания дрожали и растекались в пылавшем воздухе. Меня размозжило калейдоскопом ослепительных цветов. Красные рубашки, зеленые блузки, розовые футболки, голубые комбинезоны, черные летние костюмы, синие хлопковые пиджаки, шорты хаки и лимонные брюки, персиковые юбки и пурпурные платья, бурые сандалии, оранжевые босоножки, белые шлепанцы, черные туфли. Я оборонительно щурился и продвигался вперед по дюйму, следом за леопардом, следом за каланчой. Я ко всему хотел прикасаться, объять все оттенки, поделиться своей обожженной кожей, но мои спутники бдели и отталкивали прочь всех, кто приближался к границам моего вирусного царства.

Мы перешли дорогу и направились к громадному, кремового цвета жуку-рогачу, спрятавшемуся от солнца. Леопард подошел к его груди и оттопырил крылышко жука в сторону, явив кожаную внутренность. Придерживая крылышко, он поманил меня пятнистой лапой.

— Прошу вас. Садитесь. И не прикасайтесь ни к кому из нас.

Я сделал, как прошено, втиснувшись внутрь жучиного панциря и устроившись в его мягком брюхе. Если леопард или его вытянутый друг попросят меня спрыгнуть с высокой башни, или с навесного моста, или откуда-нибудь еще, я выполню их приказ.

Они прекрасные люди.

О стремительном полете домой я не помню ничего, если не считать вот этого разговора:

— Я так понимаю, ты ему еще не говорил? — спросил леопард.

— О чем? — отозвался каланча.

— О мелком шрифте.

— Указания Шефа предельно четкие.

— Но ты, кажется, несколько размяк.

— Думаю, он имеет право знать, вот и все.

— Отнюдь. У мертвых нет прав.

Остаток времени я тихонько бултыхался в синих сверкающих лагунах собственного ума, пытаясь укрыться от солнца, валившегося с неба.

Жук приземлился у громадного двухэтажного гнезда — с перестроенной мансардой для матки и подвалом для трутней. Три других насекомых терпеливо дожидались снаружи: черный скарабей, мерцавший на жаре, белый термит, неподвижный, как сугроб не по сезону, и гладкий блестящий навозник, краснее мокрого языка.

— Это новый «БМВ» Раздора? — спросил каланча.

— Угу, — хмыкнул леопард.

— Рано он вернулся.