Подмастерье. Порученец - Хотон Гордон - Страница 60

Стояла зима, и птицы не пели, но меня обволакивали непрестанный рокот машин и бормотание прохожих. Я обнял холмик, под которым лежали мои родители, и приложился щекой к надгробию; я рассказал им то, о чем не заикался никому с тех пор как воскрес.

— Давным-давно Смерть открыл мой гроб и дал мне возможность пожить еще. Он рассказал мне о работе подмастерьем, которая в лучшем случае приводит к постоянной должности, а в худшем — обратно в могилу. Я был труп, предложение показалось заманчивым, и я его принял не раздумывая. Дальнейшие семь дней я помогал ему в делах… И не справился. Я не справился так же, как не справлялся при жизни: предсказуемо и не ожидая никакого иного исхода. Но возвращаться в землю я не хотел. Попробовав на вкус жизнь на поверхности, я захотел еще. И по-прежнему не понимаю, как это произошло — по небрежению ли, от щедрости или же из-за того и другого, — но я получил, что хотел. — Я зарылся пальцами глубоко в землю. Чувствовал в этом безопасность — здесь, посреди жизни, роившейся за кладбищенскими стенами. — Тут-то и начались мои беды. В гробу границы хорошо известны, их легко поддерживать; беречь себя в целости и сохранности не составляло труда. У меня как у ходячего появилась свобода, но я не понимал, что с ней делать. Дни напролет я исследовал свой новый мир, а по ночам лежал на траве и смотрел на звезды… Однако новизна быстро увяла. Пришла неудовлетворенность, а из нее выросло нечто сумрачное и тягостное. То, что когда-то было подарком, стало бременем — гнетом, и он постепенно тяжелел, почти неприметно, день за днем… Пока не сделался невыносимым. — Я вновь затих. Редко говорил я так подолгу, а разматывать этот тугой клубок чувств в словах оказалось утомительно. — И это все, что от меня осталось, — подытожил я. — Человек, который ждет, когда его раздавит.

Я лежал на холодной земле, раскинув руки, вжавшись губами в почву. Здесь, рядом с трупами моих родителей, я был дома. Меня не интересовали разговоры с чужаками, движения машин, голоса птиц. Я не беспокоился ни о работе, ни об одежде, ни о единственном человеке, кого мог бы назвать другом. Меня не заботило даже собственное имя.

Все чувства покинули меня, и я был ближе к мертвым, чем к живым.

Когда я наконец встал, уже стемнело. Ноги затекли, под ногти забилась грязь, лицо и руки онемели. Я медленно побрел домой, выбирая неосвещенные переулки и переходя улицу, когда кто-нибудь приближался. Пока не добрался до своей комнаты и не запер за собой дверь на засов — не чувствовал себя в безопасности.

Сел на диван, выпил стакан воды. Коротко задумался, как обычно каждый вечер, чем занять пустые минуты впереди. Решение далось легко — как обычно. Я включил телевизор и уставился в экран, не слушая, не смотря, но с благодарностью за то, что думать не нужно. Затем разделся и попытался поспать, но не получилось совсем. Не давала уснуть записка в кармане куртки. Я ее боялся. Знал, что она может разрушить постоянство моей жизни, но понимал вместе с тем, что в ресторане Смерть сказал мне правду: лишь он один может помочь мне найти то, что я ищу, и поэтому выбора у меня не было — нужно прочитать записку.

Я включил свет, достал листок и быстро его прочел. Затем прочел еще раз, помедленнее. На листке нашлось семь слов, написанных кровью. Вот они:

«Приходите ко мне в Агентство в полночь. — С.»

Что это значит — быть ходячим мертвецом?

Это все равно что стоять внутри толстостенного стеклянного цилиндра, который отделяет нас от остального мира. Те, кто снаружи, кажутся далекими и ненастоящими, лица видятся плоскими и искаженными, в голосах нет глубины; и совершенно немыслимо — разбить стекло и соприкоснуться с кем-то снаружи… Но бывают мгновения, когда мир снаружи проникает сквозь стекло и касается нас.

Эта записка — такое мгновение. Выключив свет, видеть и обонять я не мог ничего, кроме той пахшей сиренью бумажки. Надо мной витали кроваво-красные буквы записки; остатки моего воображения, пережившие жизнь, смерть и воскрешение, преобразили эту кровь в жгучие капли, что сочились с листка мне в распахнутые глаза.

Я встал, попил воды, надел спортивный костюм, кроссовки и пальто. И отправился на встречу со Смертью.

Снаружи Агентство почти не изменилось. С моего последнего визита прошло немало времени, но, вопреки зловещему желтому сиянию уличных фонарей, здание разочаровывало по-прежнему. Обычная двухэтажная постройка в конце непримечательной террасы, с одного бока — тихая дорога, с другого — луг. Внутреннее значение этого дома делало его особенным: в этом обыденном месте, в это историческое время четыре всадника Апокалипсиса претворяли в жизнь свои планы на человечество.

Моя координация движений за годы улучшилась — от комических ковыляний трупа до почти жизнеподобной легкости, — но относился я к этому месту настороженно и потому споткнулся на ступеньках перед парадным входом и постучал — ненамеренно — головой. Когда дверь отворилась, я все еще тер череп.

— Чего вам надо?

Я вскинул взгляд и увидел коренастого бородача, который, вопреки вечернему холоду, был обут в открытые сандалии, шорты-бермуды и гавайку. Впрочем, все это оказалось не главной его отличительной чертой: почти все видимое пространство его тела было исшито хирургическими нитками и скреплено скотчем; один глаз затек кровью и смотрел на меня со странной смесью враждебности и тупости, но глазу этому повезло все же больше, чем второму, которого было не видать совсем.

— Я пришел встретиться со Смертью, — ответил я.

— Извините, мест нет.

Без всяких дальнейших объяснений он захлопнул дверь у меня перед носом, попав точно по переносице. До боли мне не было дела, но пренебрежение не понравилось. Я постучал еще раз, теперь уже кулаком.

— Думаете, я дурак? Я вам уже сказал…

— Я не клиент, — перебил его я.

Это его смутило. Одинокий глаз пялился на меня сколько-то, бородач жевал нижнюю губу, словно размышляя, удрать ему или вышвырнуть меня на улицу.

— Так и кто вы?

— Никто особенный. Я тут когда-то работал, давно. Смерть вчера навестил меня, и… — Я умолк, вглядываясь в черты бородача. — Мы не знакомы?

— Нет. — Он отмахнулся от вопроса, а затем таинственно улыбнулся. — Я теперь другой. Мне сделали пересадку мозга. Пожертвование от одного трупца из Хранилища. — Он посторонился. — Ну, зайдете, что ли, или будете глазами хлопать, как жмурик?

Развеселившись от собственного остроумия, он громко хохотал по меньшей мере десять секунд.

Я вошел в прихожую. Из комнаты слева гремела оглушительная музыка. Песня — «Сёрфим США», из чего я сделал вывод, что кто-то в здании фанатеет по «Пляжным мальчикам»[51]. Еще примечательнее оказалось другое: коридор полнился резким смрадом разлагающейся плоти и оравой трупов. Они стояли и тупо таращились в стены, словно разом решили, что этот коридор будет им вечной усыпальницей. Кое-кто тихонько постанывал, некоторые скребли покрашенные стены. Большинство же помалкивало и не двигалось.

Мой спутник повернулся ко мне.

— Говорю же, мест нет.

— Что они здесь делают?

— Готовятся к Воссоединению.

В этом месте мой интеллект отказал мне.

— Не понимаю.

— Конечно. Вы же не умный, как я. Но у меня нет времени объяснять… Сюда.

Он скользнул сквозь толпу, раздвигая мертвецов, как стебли кукурузы. Один упрямый отказался подвинуться — и принял от бородача удар локтем, вследствие чего рухнул на пол. Я остановился помочь ему. Он оказался рослым, хорошо сохранившимся и несколько зловредным по виду.

— Извините, — сказал я.

Он уставился на меня, но не откликнулся.

Я шел за своим провожатым по коридору, мимо мест, которые помнил со времен своей краткой службы подмастерьем: столовая, Архив, лестница на второй этаж и переход, ведший к моему обиталищу. Повсюду толпились мертвецы. Я не мог взять в толк, чего их здесь столько.