232 (СИ) - Шатилов Дмитрий - Страница 12

– Родители?

– Отец – Авенда Ардабашьян, «Ардабашьян и сыновья», оптовая торговля витаминизированными удобрениями, цветами и компостом. Мать…

– Что такое компост, Штрипке? – прервал подчиненного Конкидо.

– Я… Я не знаю, господин полковник! – сказал мастер-допросчик, с которого вовсю лил пот.

– Не знаешь, – Конкидо покачал головой. – А кто знает? Претцель?

– Никак нет, – потупился протоколист.

– Кнарк-младший?

– Я забыл.

– Я знаю, – прогундосил Кнарк-старший.

– Говори, – был ему приказ.

– Компост – это дерьмо, господин полковник.

– Что ж, – сказал Конкидо, достал из нагрудного кармана коробочку с леденцами, открыл ее и вручил конфету довольному верзиле. – Сказано, конечно, не изящно, однако же верно. Компост – это действительно дерьмо, в этом нет никаких сомнений. Но что из этого следует, господа? Штрипке!

Мастер-допросчик вытянулся по струнке: вот он, шанс искупить свой провал.

– Из этого следует, господин полковник, что с дочерью человека, торгующего дерьмом, можно не церемониться, – отчеканил он. – Можно брать ее на хапок, прижимать к ногтю, давить, как гниду, и унижать, как животное.

– Да, Штрипке, да, – кивнул Конкидо. – Приятно работать с компетентными людьми, которые понимают, чего от них хочешь. Но все же мы не настолько жестоки. Нет, мы не станем обижать эту бедную женщину, хотя, как тайная служба, имеем на это полное право. Вы слышите меня, милочка? – обратился он к Мирре. – Даже будь вы дочерью самого Гураба Двенадцатого, есть на свете инстанции, которым вы принадлежите даже больше, чем себе. Ну что вы на меня уставились? Не надо, не надо. Вы не увидите во мне ничего, кроме гражданина, верного своим принципам. Скажите мне, что вы видите?

– Я вижу, что моему мужу вы совсем не друзья, – тихо сказала Мирра Глефод. – И если у меня нет права требовать от вас уйти, я прошу вас об этом. Как человека.

– Вы слышали? – повернулся Конкидо к своей группе. – Нас просят, нас умоляют!

– Я не умоляю, – сказала Мирра. – Это не так.

– Пока! – полковник был неумолим. – Пока не умоляете, но будете, уж я-то знаю! Нет, милочка, слишком поздно для просьб, ваши слова уже не имеют силы. Просить теперь можем лишь мы, и отказать вы не посмеете. Именем тайной службы Гураба Двенадцатого я требую виски, плетеных стульев и комнату, где мы могли бы подождать вашего мужа! У нас к нему легкий и необременительный разговор.

– Могу предложить кухню, – ответила Мирра. – И вчерашнее какао вместо виски, ибо спиртного у нас в доме нет.

– Вот жалость! – сказал Конкидо. – Нет, я, пожалуй, откажусь и от того, и от другого. Как насчет вон той комнаты? – ткнул он пальцем в дверь, за которой скрывалась гостиная, где висел портрет маршала Глефода. – Разве она не сгодится?

– Там не убрано, – сказала Мирра.

– Ничего, мы посидим в грязи.

Отстранив Мирру рукой, полковник сделал жест своим людям и вошел в гостиную.

– Так-так-так, – сказал он, увидев портрет. – Да тут есть что прятать! Разве это не забавно, что муж и жена, верные Гурабу, на самом видном месте хранят портрет предателя? Штрипке!

– Да, господин полковник?

– Просвети нас, кто этот человек.

– Я знаю, кто это, – вскинула глаза Мирра. – Не нужно спектакля.

– Что здесь нужно, а что нет – решаю я, – сказал Конкидо. – То же касается и всего остального. Продолжай, Штрипке, я внимательно слушаю. Кто изображен на портрете маршала гурабского династии Аргоста Глефода? Подумай, не торопись. Ответ лежит на поверхности.

– Это… – начал было Штрипке, но полковник оборвал его:

– Я сказал – подумай! У нас полно времени!

Все это, разумеется, было игрой, и в такие игры Конкидо играл как с жертвами, так и с подчиненными. Выпытывая у людей очевидное, он словно бы утверждался в своем положении единственного существа, обладающего правом спрашивать, знающего все на свете, но снисходящего до потребности других отвечать.

Хотя подчиненные знали о такой особенности полковника, каждый раз они реагировали на нее как будто впервые. К этому просто нельзя было подготовиться, и вот, не понимая, чего от него хотят, Штрипке вновь то бледнел, то наливался краской. Наконец, он облизнул губы и выдавил:

– Это маршал гурабской династии Аргост Глефод, отец капитана Глефода.

– Слава Богу! – вздохнул полковник. – Удивительно, насколько трудно сегодня добиться ответа, простого и правильного! И что же за человек этот подлый предатель, изменник и вероломный трус?

– Это подлый предатель, – наученный опытом, не сразу ответил Штрипке, – изменник и вероломный трус.

– Замечательно! Послушайте, – обратился Конкидо к Мирре, – я даже не буду спрашивать, почему здесь висит портрет предателя. Совершенно очевидно, что это происки вашего мужа. Но! У вас есть шанс показать себя лояльной женщиной. Наверняка вы не питаете любви к этому… изображению. Я в курсе вашей семейной истории. Как вы смотрите на то, чтобы я уничтожил портрет здесь и сейчас? Ведь в наши времена хранить подобные вещи – измена. Другой бы не сделал вам такого предложения. Конечно, это не отменяет предстоящего разговора с капитаном, но вы – к вам у нас не будет никаких претензий. Ну, что думаете?

– Нет, – сразу ответила Мирра и замерла, сама удивленная этим ответом.

О том, что сейчас предложил полковник, она думала каждый день на протяжении последних пяти лет. Изгнать маршала, сбросить его иго – с расстояния, отделявшего замысел от исполнения, этот поступок всегда виделся Мирре чудесным, волшебным освобождением. Теперь она рассматривала его вблизи, и он вдруг перестал быть сказочным. Оказалось, что Мирра, мечтавшая о свободе, в ней не нуждается, и самым важным для себя обладает уже давно. Частью этого важного был портрет, и хотя ненависть оставалась ненавистью, на защиту его она встала мгновенно и бессознательно, ведомая словно бы самим своим существом.

– Нет? – Конкидо поднял бровь. – Но разве вы… Не отвечайте! – прикрикнул он на Мирру, едва та открыла рот. – Вы не знаете себя, а здесь есть человек, который знает! Штрипке!

– Да, господин полковник?

– Ты ведь листал ее секретные файлы?

– Да, господин полковник, и они весьма подробны. Там все: сексуальные пристрастия, вкусы в одежде, свидетельства подруг, показания отца и матери, даже сны…

– Я знаю! – оборвал его Конкидо. – Я в курсе работы нашего ведомства! Но вот что мне непонятно, Штрипке. Исходя из всех наших данных, эта женщина должна с восторгом кричать «да», а между тем она говорит «нет». «Нет», Штрипке! «Нет»! Ты это слышал? Мы что-то упустили? Или кто-то сработал недобросовестно? Я жду.

– Никак нет, господин полковник, – и мастер-допросчик обшлагом рукава вытер со лба пот. – Наша информация – максимально полная. Она должна…

– Должна? – переспросил полковник. – Должна, да, но только вот не соответствует! Должна, но вот сегодня что-то не задалось! А ну-ка, Штрипке, давай нарушим стандартную схему. Вдруг в этом существе есть нечто, о чем мы и не подозреваем? Послушайте, – полковник вперил в Мирру тяжелый взгляд, лишенный уже всякой игривости. – Вы боитесь попугаев и мокриц, в шестом классе вы взяли пять дукатино за то, чтобы соседский мальчик вас потрогал. На завтрак вы ели тушеную говядину, последняя менструация у вас была четыре дня назад. Скажите, вы говорите «нет» из упрямства, чтобы разозлить меня и опозорить тайную службу? Вы ведь ненавидите этого человека, – указал Конкидо на портрет. – У вас с ним старые счеты, он, можно сказать, порядочно испортил вам жизнь.

– Да, – сказала Мирра и, поднырнув под руку Кнарка-младшего, оказалась прямо перед портретом, став живым щитом на пути к его разрушению. – Это так.

– Тогда в чем дело? – полковник надвинулся на Мирру, как гора, так, что она почувствовала на лице его горячее мятное дыхание. – Захотелось соригинальничать, попротиворечить тайной службе? Бросьте, вы не маленькая девочка, надо уметь подчиняться власти. Человек – точка пересечения общественных отношений, он должен вести себя так, как этого требуют от него прошлое, которое его сформировало, и настоящее, в котором он трепыхается. Зачем строить из себя особу, про которую наши секретные файлы лгут?