Чёрный шар (СИ) - Шатилов Дмитрий - Страница 6

Жуткое зрелище предстало перед ней: хлестала вода из крана, валялась у порога безопасная бритва, а в старом банном халате размякало и роняло комья пены нечто, отдаленно напоминающее человека. Отдадим должное этой отважной женщине – она не закричала, не ринулась прочь, нет, собрав все свое мужество, она принялась наводить в ванной порядок. Водворились обратно на полку шампуни, скрабы и бальзамы, смолк бушующий кран, вернулась в стакан с зубными щетками бритва, и настал черед деда – тут уж пришлось проявить фантазию, поскольку отпавшие части тела удалось вернуть на место не все. Нос стал чуть меньше, чем раньше, глаза теперь располагались шире, а что касается рта, то его лепить пришлось заново – на старый, мирно плававший в лужице, она случайно наступила тапочком.

Уложив деда в ванну – халат все равно выбрасывать, а так он хотя бы не запачкает мебель – дочь пошла по соседям. Здравствуйте, говорила она, а у нас происшествие. Что-то случилось с папой, помогите, чем можете. Что? Нет, мы не новые жильцы, мы тут уже двадцать лет живем. Заходите, спасибо за понимание. Любопытство – великая сила, и в тот же день к пострадавшим в гости не заглянул только ленивый. Тогда-то весь подъезд и узнал, как зовут деда; до этого он представлялся всем безымянным, как стул или стол. Звали его Александром Сергеевичем, родился он в 1922 году, воевал, дошел до Берлина, вернулся, женился, выучился на агротехника, дочь – старая дева, а жена уже семь лет как умерла. Все это было занимательно, но ходили к нему не за этим: куда интереснее, чем слушать стариковские рассказы, было щупать деда или даже дуть на него. Трогали его аккуратно, чтобы не оставалось вмятин, а вот дуть – на это отваживались немногие: пена, как и положено, держалась на костях не слишком-то прочно. Несколько человек не побоялись засунуть руку деду в грудную клетку, чтобы пощупать стариковское сердце.

– Только сильно не сжимайте, – просил при этом дед. – Оно у меня слабое.

Удивительно было, что происходящее его, казалось бы, ничуть не раздражает. Хоть какое-то внимание, говорил он, а то раньше совсем никому не был нужен. Пусть щупают, раз интересно, все-таки не каждый день встретишь человека, у которого на твердых костях мягкая пена. Только не надо, пожалуйста, поливать его водой – от этого и помереть недолго. Оставайтесь в границах разумного, он ведь все-таки ветеран, вот и документ имеется. Уважайте старого человека.

И вот деда щупали, лапали, ковыряли, а он улыбался и подбадривал гостей. Ну-ка, ну-ка, посмотрим, что у меня в животе. Кишки, ну надо же – перед уходом положите их, пожалуйста, на место, дочке меньше работы будет. А знаете, как-то перед войной… Очень вас прошу – поправьте брови. Сползают.

Постепенно гостям кишки прискучили, равно как и сердце, и кое-кто захотел добраться до дедовских мозгов – интересно, что там с ними стало? – но этому решительно воспротивилась дочь. Хватит, сказала она, замучили старика. Да и ее тоже замучили: они, значит, приходят, трогают, как в цирке, а ей за ними убирать. Знали бы они, как это трудно! Ведь она же голыми руками работает, без тряпок, без салфеток! Они ему нос свернут, а она на место лепит, они зубы повытащат, раскидают по всей квартире, а она – ищи! Хорошо хоть на память ничего не берут. Что поделать, вздохнули соседи – нельзя так нельзя. Особенно огорчились близнецы из квартиры сверху – уж больно им хотелось посмотреть на мозги. Конечно, видели они их и раньше, например, когда машина во дворе раздавила бродячую кошку, но, согласитесь, одно дело – кошачьи мозги, и совсем другое – человеческие. Разница для близнецов была принципиальная, и они задумали план. В общих чертах, выходило у них следующее: первый отвлекает дочь разговором об установке домофона, а второй в это время ощупывает дедову голову, ищет на ней участок помягче. Не везде же у него там твердая кость, уж какая-то часть должна была размягчиться! Жаль, голова его далеко от крана, придется тащить шланг, чтобы смыть пену. Сгодилась бы и кружка, но шланг как-то солиднее. Возникла, было, мысль о водяном пистолете, но тот из близнецов, что был побойчее, отверг эту идею – слишком ребяческая. На том и порешили.

Сначала казалось, будто затея обречена на успех. Но в самый решающий момент, когда нужно было направить струю на дедов затылок, шланг вышел из-под контроля. Недосмотр ЖЭКа, слишком сильный напор воды – так говорили потом. Шланг дернулся и окатил деда целиком. И пена сошла – вся, без остатка. Когда дочь пришла проверить отца, в ванне сидел голый скелет. На полу в коридоре было мокро и грязно. Размокали последние комки пены, и отчетливо виднелись следы кроссовок. Вздохнув, дочь взялась за уборку.

– Как наследили-то, черти! – ругалась она. – Всю прихожую изгадили!

4. Веселый Чубрик

Через три дня после появления Цветка сыну медсестры Марины из первой городской больницы подарили на школьном утреннике книгу. «Арифметика с Веселым Чубриком» – так она называлась, а на форзаце у нее значилось «Пособие для детей младшего школьного возраста». Верная своему принципу, Марина сперва полистала книгу сама, и увиденное ей не очень-то понравилось. Пресловутый Веселый Чубрик был вовсе не Веселый, а какой-то странный и даже страшноватый. Больше всего походил он на Квазимодо, каким его нарисовал Дисней, вот только у мультяшного горбуна не было таких острых и грязных ногтей, да и взгляд был попроще, подобрее. Не носил глухой звонарь бурого свитера, не торчал у него изо рта серый, в язвочках, язык, и уж точно не волочил он правую ногу так, словно это была не его собственная конечность, а что-то постороннее, кое-как присобаченное к бедру. Впрочем, если не обращать внимания на Чубрика, книжка была неплохая, с набором задач в конце. Надо будет вырезать этого уродца, подумала Марина, и положила книгу на пианино так, чтобы Вовка не смог дотянуться.

Но надеялась Марина напрасно: вернувшись с дневной смены, она услышала в комнате сына незнакомый голос. Был он гнусавый, с какой-то развратной хрипотцой, словно говорила пьяная и немытая уличная баба. Приоткрыв дверь, Марина увидела Вовку – он сидел на стуле – и облокотившегося на пианино горбуна в каких-то бурых обносках. Это, без сомнения, был Веселый Чубрик, который, если верить книжке, лучше всех на свете учил детишек вычитать и умножать.

Марина тихонько, стараясь не скрипеть дверью, вошла в комнату и села рядом с сыном.

– Что? – повернулся к ней Веселый Чубрик. – Опоздавшие? Нехорошо, нехорошо. Мы сегодня новую тему проходим, знаете? Ну, ладно, открываем тетради, записываем. Тема сегодняшнего урока – таблица умножения. Дважды один – два. Дважды два – четыре. Дважды три – шесть. Записывайте, это надо наизусть знать. Дважды четыре – восемь. Дважды пять – десять. Дважды шесть – двенадцать. Дважды семь – четырнадцать. Дважды восемь – шестнадцать. Скучно? Понимаю, что скучно, но надо, ребята надо. Дважды девять – восемнадцать. Вот пошлет вас мама в булочную за хлебом, скажет купить два батона по семнадцать пятьдесят, а денег даст сто рублей. Дважды десять – двадцать, записали? Вы хлеб купите, а сколько сдачи должно быть, посчитать не сможете. Трижды один – три. А почему? Потому что Чубрика не слушали и таблицы умножения не знаете. Трижды два – шесть. Вернетесь домой – трижды три – девять – и мама вас ругать будет, скажет: какие же вы мне помощники, вот я вам за это сырников не дам. А сырники вкусные, я их, например, очень люблю. Трижды четыре – двенадцать. Трижды пять – пятнадцать. Трижды шесть… Или вот, скажем, окончили вы школу, пошли работать на завод… На чем я остановился? Трижды шесть – восемнадцать, да. Непростая штука – таблица умножения, тут и самому запутаться недолго. Пошли вы, значит, работать на завод, и дают вам задание: помножить, скажем, длину на массу, это для самолета нужно, вы самолеты будете строить. Трижды семь – двадцать один. И что же? В школе вы Чубрика не слушали, умножать не умеете, посчитали неправильно, и самолет упал. Трижды восемь – двадцать четыре. И погибли люди. Начинают выяснять, как же так, почему инженер считать не умеет, тут-то все и откроется. Трижды девять – двадцать семь: что и таблицу умножения вы в школе не записывали, и сколько два батона в булочной стоят, не знаете, и вообще учились сикось-накось, в школе балду пинали. Как вы думаете, каково вашей маме будет? Приятно? Трижды десять – тридцать. Она-то вас родила, воспитывала, а вы даже таблицу умножения выучить поленились, знай только сырники на завтрак ели. Четырежды один – четыре. Вот так-то, записывайте, это знать надо. Вы, если таблицу умножения знать не будете, ничего посчитать не сможете. Четырежды два – восемь. Это только кажется, что это ерунда, а я посмотрю, как вы без нее самолеты строить будете. Они же у вас на землю грохнутся. Четырежды три – двенадцать. Люди погибнут, а вас судить будут и посадят. Записывайте, чтобы ваша мама не плакала. Что? Не пойдете на завод? Хорошо, дело ваше. Можете не учить таблицу умножения, ну ее в болото. Только я тогда не знаю, как вы будете в магазине сдачу считать. Пошлет вас мама в булочную, а вы деньги домой неправильные принесете. Четырежды четыре – шестнадцать. Батоны по семнадцать пятьдесят стоят, а вы по двадцать пять заплатите. Четырежды пять – двадцать. Нет, ну, не хотите не записывайте, я о вашем будущем забочусь. Упадет самолет – ко мне придут, спросят, почему не выучили? А что я скажу? Четырежды шесть – двадцать четыре. Что не хотите вы учить таблицу умножения, что хотите только сырники мамины кушать? Да, так и скажу. Четырежды семь – двадцать восемь. Не понимаю я вас – ведь так легко все это выучить, раз и навсегда, а вы записываете словно из-под палки. Дай вам свободу – на улицу побежите, мяч гонять. А маме кто – четырежды восемь – тридцать два – помогать будет? Кто в магазин за хлебом пойдет? Чубрик, что ли? Нет, у Чубрика другие обязанности, Чубрик должен таблицу умножения объяснять. Потому что не объяснит Чубрик таблицу умножения, и будут на заводе инженеры неграмотные, будут у них самолеты падать. Четырежды девять – тридцать шесть. А маме Чубрик помог бы, он бы маминых сырников с удовольствием покушал. Ну, записываем дальше. Четырежды десять – сорок. Пятью один – пять… Это надо наизусть знать, помните? А то пойдете в магазин, как мы с братом… Пятью два – десять. У нас вот с братом такая история вышла. Пятью три – пошли мы в магазин, хлеба купить, а таблицы умножения не знали. Ох, нас мама ругала, ругала. Пятью четыре – двадцать – а только Андрюшке сырников все равно дала. Вот такая у меня мама была. Пятью пять – а Чубрику ничего, Чубрик не заслужил. Пусть он в школе таблицу умножения объясняет, а Андрюшке сырники можно. Пятью шесть – а что Чубрика никто не слушает, так это ничего, это нормально. Пятью семь – тридцать пять. И то, что таблицу умножения никто не знает – тоже правильно, пусть ее сам Чубрик и учит, а Андрюшка будет сырники кушать. Пятью восемь – а потом к Чубрику придут и спросят, почему инженеры считать не умеют, а он руками разведет. Записывайте, это надо наизусть знать. Пятью девять – сорок пять. Скучно? А вы пишите, пригодится в магазине. Чубрик вон ходил в магазин, а сырники все равно Андрюшке. Пятью десять – пятьдесят. Пятьдесят рублей Чубрик заплатил за два батона. А все почему? Потому что не знал таблицу умножения. Учите таблицу умножения, ее наизусть знать надо. А Андрюшка будет сырники кушать, хотя он ни в зуб ногой. Шестью один – шесть, а он даже этого не знает, а все равно сырники кушает. А Чубрику-то сырников никто не даст, хотя он таблицу умножения наизусть выучил, и у него все ученики на завод пошли, самолеты делать. Чубрик-то в чулане должен сидеть, куда же ему сырничков-то? Он два батона в булочной купить не может – а вы пишите, это пригодится. Таблицу умножения наизусть знать надо, а то какие же вы будете у мамы помощники, если таблицу умножения не знаете? Шестью два – двенадцать, двенадцать часов Чубрик в чулане сидел, черствую корку глодал. Ему-то что, он-то все вытерпит, он двужильный. Шестью три – а Андрюшка сырники кушает, ему-то мама сделала, а Чубрик черствую корку грызет. Пишите, а то самолеты упадут, батона не купите. Шестью четыре – двадцать четыре, а то окажется, что не знаете. Придут к Чубрику и спросят – а почему инженеры, а Андрюшка-то все сырники кушает, мама-то ему сделала. А Чубрику – шиш с маслом, Чубрику – таблицу умножения. Это знать надо, записывайте. Шестью пять – тридцать. Чубрика-то мама родила, воспитывала, а сырники все равно Андрюшке, а он даже таблицу умножения наизусть не знает, шестью шесть – тридцать шесть. Самолеты упадут, а вас посадят, а Чубрика спросят: почему инженеры считать не умеют, а что Чубрик скажет? Что вы таблицу умножения не записывали? Шестью семь – сорок два, а он тоже, между прочим, сырничков бы покушал, да только кто ж ему даст, сырничков-то? Мама-то ему – шестью восемь – сорок восемь – не сделает! Понимаю, что скучно, но это вам за хлебом пригодится, когда в булочную пойдете. Два батона по семнадцать пятьдесят, а вы сдачу – неправильно. А Чубрика спросят, а он в чулане сидит, черствую корку грызет, а Андрюшка сырники кушает. Это надо знать, это таблица умножения, записывайте, не ленитесь. А сырничков бы Чубрик покушал – это, шестью девять, он бы с удовольствием, да кто же даст ему! Никто же не слушает, никто на завод не пойдет, все только насмехаются. Он – шестью десять – а в него плюют. Где уважение, вы же инженеры будущие! Самолеты падать будут, а вам наплевать, вы даже сдачу в булочной посчитать не можете, а вам за это – сырники, и Андрюшке – сырники, а Чубрик будет в чулане сидеть, черствую корку грызть. Ну, вам смешно, я вижу, вы-то на завод не пойдете, вам Чубрику в душу наплевать ничего не стоит, а он тоже человек, он семью один – семь, а семью два – четырнадцать. Вы только насмехаться умеете, а у него душа есть, и чувства. Он, знаете ли, семью три – двадцать один, а Андрюшка сырники кушает!