Посреди серой мглы (ЛП) - Шепетис Рута - Страница 44

— Янина, не спеши. Я так быстро не могу. Она очень большая. — Изогнутый клюв колол меня в грудь. Мёртвая сова была жуткой. Но мне так хотелось есть!

Другие депортированные с удивлением взглянули на меня.

— У нас мамы болеют. Им нужно есть. Поможете нам? — объяснила Янина.

Незнакомые люди окружили меня, пряча от посторонних глаз, и проводили к юрте. Никто у нас ничего не спрашивал и не просил. Они радовались, что кому-то помогли, что у них что-то получилось, — хоть личной выгоды им с того и не было. Мы старались прикоснуться к небесам, находясь на дне океана. И я знала: подсаживая друг друга, нам удастся подняться хоть немного выше.

Мама Янины ощипала сову. Мы все столпились вокруг самодельной печки, чтобы нюхать, как пахнет блюдо.

— По запаху похоже на качку, как думаешь? — спросил Йонас. — Давай представим, что это качка!

Тёплое мясо оказалось божественным на вкус. Пусть и жестковатое: можно было растянуть удовольствие, долго пережёвывая. Мы представляли, что сидим на королевском банкете.

— А как вам маринад из крыжовника? — спросила госпожа Римас.

— Это просто чудо! Спасибо, Лина! — поблагодарила мама.

— Это всё Янина. Она сову нашла!

— Её нашла Ляля, — исправила меня Янина.

— Спасибо, Яниночка! — сказал Йонас.

Янина светилась, держа полную пригоршню перьев.

78

Наступило Рождество. Вот и ползимы уже почти позади. Есть чему радоваться.

Непогода по-прежнему не отступала. Стоило улечься одной бури, как по её следам уже надвигалась другая. Мы жили, как те пингвины, замерзая под слоем снега и льда.

Госпожа Римас стояла возле пекарни.

От запаха сливочного масла и какао она заплакала. Энкавэдэшники пекли для себя торты и печенье. Они ели рыбу, пили горячее кофе, вкушали американские мясные и овощные консервы. Поев, играли в карты, курили сигареты, а может, и сигары, выпивали по рюмке коньяка. Затем растапливали печь в своём кирпичном бараке и накрывались меховыми одеялами.

Мои рисунки становились меньше — бумага заканчивалась.

Сил маме не хватало. Она даже не смогла высидеть Сочельник. Долго лежала. Её волосы примёрзли к доске. Она раз за разом проваливалась в сон и просыпалась, чтобы лишь помахать нам, когда мы оказывались поблизости.

Вместе с вшами пришёл тиф. Повторитель заболел и настаивал на том, чтобы уйти из нашей юрты.

— Вы такие хорошие. Это для вас небезопасно. Небезопасно, — говорил он.

— Да, ступай прочь, — сказал Лысый.

Он перешёл в юрту, где жили люди с лихорадкой, сыпью, в бреду… Мы с госпожой Римас его проводили.

Прошло четыре дня — и я увидела его голое тело с широко раскрытыми глазами на куче мертвецов. Отмороженная рука у него была без кисти. Песцы выели ему живот, открыв внутренности и запятнав кровью снег.

Я отвернулась и закрыла глаза.

— Лина, пожалуйста, убери со стола эти книги, — сказала мама. — Не могу на такие ужасы смотреть, тем более перед завтраком.

— Но ведь это и вдохновляло Мунка. Он видел в этих образах не смерть, а рождение, — сказала я.

— Убери, — настаивала мама.

Папа тихо посмеивался из-за газеты.

— Папа, вот послушай, что Мунк сказал.

Папа опустил газету.

Я перевернула страницу.

— Он сказал: «Когда я умру, из моих костей вырастут цветы, и в них буду я — это и есть вечность». Правда, красиво?

Папа улыбнулся.

— Ты красивая, потому что так видишь.

— Лина, пожалуйста, убери эти книги со стола, — сказала мама.

Папа подмигнул мне.

— Нужно что-то делать! — кричала я Йонасу и госпоже Римас. — Нельзя, чтобы люди вот так умирали!

— Мы делаем, что можем. У нас только это и есть, — сказала госпожа Римас. — И мы будем молить Бога о чуде.

— Нет! Не нужно так говорить. Мы будем жить, — сказала я. — Правда, Йонас?

Брат кивнул.

— Тебе не плохо? — спросила я.

— Мне хорошо, — ответил он.

В тот вечер мама лежала, положив голову на мои колени. Через её лоб прям маршировали вши. Я стряхнула их.

— А ты извинилась? — спросила у меня мама, подняв тяжёлые веки.

— Перед кем?

— Перед Николаем. Ты сказала, что ненавидишь его.

— Ненавижу, — подтвердила я. — Он мог бы нам помочь. Но решил этого не делать.

— Он мне помог, — исподволь сказала мама.

Я взглянула на неё.

— Когда я пошла встречать Ворчливую из села, было темно. Мимо проезжали какие-то энкавэдэшники и начали издеваться надо мной, поднимать мне платье. Как вдруг появился Николай, прогнал их и подвёз меня. Я попросила его узнать, что с вашим отцом. Ворчливую мы встретили на дороге в темноте. Николай высадил нас в трёх километрах от лагеря, и дальше мы пошли пешком. Вот видишь, — сказала она, подняв лицо, — он мне помог. И, наверное, командир об этом узнал. За это Николая наказали. Думаю, поэтому мы здесь.

— Так ему и надо. Может, он заболеет, и никто не захочет ему помогать. Прочувствует, каково оно. Мог бы нам и доктора привезти!

— Лина, подумай, что сказал бы твой папа: чужой плохой поступок не дает нам права делать зло. И ты это понимаешь.

Я подумала о папе. Мама была права. Он бы примерно так и сказал.

В юрту зашёл Йонас.

— Как она? — спросил он.

Я приложила руку к маминому лбу.

— Лихорадка всё так же сильна.

— Мой хороший, — сказала мама Йонасу. — Мне так холодно! А тебе?

Йонас снял пальто и дал мне, затем лёг возле мамы и обнял её.

— А теперь набрось сверху пальто. И достань ту шкурку, что Улюшка дала, — попросил Йонас.

— Улюшка… — нежно повторила мама.

— Я тебя согрею, мамочка, — сказал Йонас и поцеловал её в щёку.

— Мне уже лучше, — произнесла она.

79

Я учила русские слова: «доктор», «лекарства», «мать», «пожалуйста». Внутри у меня всё подпрыгивало и падало вниз. Я сжимала камешек. Мне слышались слова Андрюса: «Не давай им ничего, Лина, даже своего страха».

Не только мама нуждалась в помощи. Заболел и мужчина с часами. И мама Янины. Если бы я только могла раздобыть лекарства. Мне была отвратительна сама лишь мысль о том, чтобы что-то просить у энкавэдэшников. Ведь они убили папу. И я ненавидела их за это, однако не могла позволить им уничтожить и мою маму.

Я увидела Крецкого возле барака НКВД — он стоял вместе с Ивановым. Я принялась ждать, так как хотела поговорить с ним с глазу на глаз. Но время шло, а они никак не расходились. Чтобы получить паёк, мне нужно было идти работать, поэтому я пошла к ним по снегу.

— О, а вон и малая свинья идёт, — сказал Иванов.

— Моя мама больна, — начала я.

— Что, правда? — наигранно забеспокоился он. — Кажется, я знаю, что может ей помочь.

Я взглянула на него.

— Солнце, свежие фрукты, много овощей…

Он засмеялся от собственной плоской шутки.

— Нам нужен доктор. Нам нужны лекарства, — сказала я, дрожа от холода.

— А ещё что? Баня? Школа? Так стройте. Давай!

Я перевела взгляд на Крецкого.

— Пожалуйста, помогите. Нам нужен доктор. Нам нужны лекарства. Моя мама болеет.

— Доктора нет, — сказал Крецкий.

— Лекарства, — настаивала я. — Нам нужны лекарства.

— Ты что, ещё двадцать лет захотела?! — закричал Иванов. — Такое я дать могу. И никакого хлеба сегодня, ты, свинья неблагодарная. Иди работай. Давай!

У меня не получилось. Не получилось достать ни доктора, ни лекарства. Вместо этого я лишилась своего пайка и унизилась. Я пошла прочь вдоль барака. Я уже забыла, каково это — чувствовать лицом солнечные лучи. Когда я закрывала глаза, то могла видеть литовское солнце и волосы Андрюса. А вот над морем Лаптевых солнце мне не представлялось. Даже если мы и перезимуем, будут ли у нас силы на строительство? Какая там баня, школа… А учителем кто будет?