Муравейник Russia. Книга первая. Общежитие (СИ) - Шапко Владимир Макарович - Страница 129

     – Зачем же – скрыла? Через неделю бы и объявила. На дне рождения…– Кулешова встала, выдвинула ящик комода, достала детский костюмчик и детские чёрные валенки домашней катки с галошками. – Вот вам, голубка Мария и маленький свет Марка, от сокола вашего Филиппа – на день рождения Марки. С поклоном!.. Так и велел передать.

     Перемазанный вареньем Марка перестал есть его. Маня же подхватила подарки, как упавшие с неба.

     – И такого сокола хотят променять… – уже как посторонняя всему, как бросившая всё у стола, сморкалась в сторонке Кулешова. Затем быстренько подсела опять к столу, принялась доносить всё в подробностях: что говорил, как говорил, и даже – зачем говорил. Маня, мало что соображая, покорно кивала.

     Долго, отупело всё переваривали. Потом пили вновь подогретый чай.Почти молчком. Марка неустанно лазил большой ложкой в уже ополовиненную им банку. Манины бигуди забыто покачивались, как несколько не сбитых ветрами серёжек на прядях весенней ивы. С блюдца Кулешова делала большие глубокие глотки. Лицо Кулешовой было умиротворенным в зобу. Как в запруде.

     На своей остановке Маня автобуса ждать не стала – ходит редко, как вздумается – потащила Марку вдоль дороги к следующей, там ещё один маршрут, там – чаще.

     – Мам, а правда – облепиховое вкусное?..

     – Правда, – рассеянно отвечала мать. Голова её была переполнена рассказанным старухой. Оно и радовало её, и… злило. Куда алименты, видите ли, идут? Как кормится Марка? Присылает двадцать три рубля – и спрашивает!

     – Мам, а правда?..

     – Правда, – Маня чувствовала, что не справедлива к бывшему мужу,что такого отца у Марки никогда не будет – и злилась: как кормится Марка!

     Марка тащился материной рукой как жёсткой веревкой. Словно перетянутый ею, откидывался головой к дороге. Везде неслись, пердели грузовики. Как будто портки поддёргивали – и наддавали дальше! Вдруг увидел машину с длинной гофрированной трубой, уложенной по боку бочки… Задёргал материну руку:

     – Мам, а это случайно не облепиховое везут?..

     Маня остановилась. Глянула мельком…

     – Нет… Это говновоз… С кишкой… Отстань! – Потащила опять.

     Хм. Говновоз. С кишкой. А могли бы и облепиховое везти…

     – Мам?..

     – Отстань!

     Маня тащила за собой сына вдоль горбатой дороги. Навстречу Мане дул сильный ветер. Слегка раскосые несловимые глаза её словно искали в нём что-то, боялись пропустить, мучались… Господи, как жить! Что делать дальше!

<p>

<a name="TOC_id20293565" style="color: rgb(0, 0, 0); font-family: "Times New Roman"; font-size: medium; background-color: rgb(233, 233, 233);"></a></p>

<a name="TOC_id20293568"></a>2. Марка Тюков. Он же – Тюка. Он же – Лёлин

     В темноте из угла комнаты электрообогреватель мерцал с алчностью скелета, высунувшегося из земли на кладбище. Всю ночь мать подтыкала сыну ватное одеяло, которое тот всё равно спихивал, спинывал— ножонки в шерстяных носках и трико опять разбрасывались вольно.

     Ранним утром, попив чаю, Марка говорил себе: «Я разогрелся… как лампочка… Да, как лампочка». Потом поворачивался и, уперев руки в коленки, как перед большой работой смотрел на раскрытый ранец, в который надо было складывать сейчас разбросанные на столе учебники и тетрадки. Мать поторапливала, щупала озабоченно батареи.

     Люди из барака шныряли в темноте двора к уборной и обратно, знобясь как призраки. Марка выбирался по хрустящей мартовской тропинке на дорогу, шёл вдоль неё тянучимвзгором к школе. Шарф подпирал, колол подбородок, щёки тёрла завязанная наглухо ушанка; как будто посторонний, привязавшийся в попутчики, сзади в ранце бабахался пенал.

     В меркнущем выдохе рассвета, на просеянном зимнем тополе во дворе школы сонно пошевеливалась проснувшаяся стайка воробьев… Марка стоял под тополем, под воробьями и словно бы раздумывал: идти ему в школу или нет? Мимо торопились, похрустывали ледком дети… Марка подкидывал ранец на горб, повыше, как, по меньшей мере, тяжёлый рюкзак, и тоже шёл, отставая от всех, к двухэтажному зданию.

<p>

 </p>

     В сквозящих в раме счётах возле доски было что-то от птиц. Что-то от нанизанного на проволоки костяного их щебетанья. В хвостатой гимнастёрке, отставив ногу назад, в позе гнутого худенького аистёнка Марка стоял перед ними. Нужно было Отложить Двенадцать, а от двенадцати Откинуть Три.Сколько тогда получится?.. Марка подносил руку к кругляшкам – и отдёргивал руку. Уже как от огненного шашлыка. Точно обжигая пальцы. Нет, не берётся, не получается…

     – Таня! – сказала учительница от стола.

     Белобрысая девчонка с первой парты выбежала, мгновенно отстукала на проволоках костяшками ответ:

     – Девять!

     – Молодец!

     Учительница смотрела на Марку…

     – Эх ты… Тюков…

     «Тюка! Тюка!» – бесновался, покатывался класс. Марка уныло стоял, свесив голову.

     – Приведи мать, – говорила учительница.

<p>

 </p>

     На перемене Марка чинно ходил по коридору, заложив руки назад, на хвост гимнастёрки. Одна половинка двери 4-го «б» класса напротив – резко распахивалась. В дверях начинали колотиться серые мальчишки в пионерских галстуках – как с красными языками мыши. Марка сразу пригибал голову, но всё равно получал сильный щелбан в макушку. Сам тоже весь серый, но без пионерского галстука – он был среди красных язычков точно разжалованный. Точно разжалованный в рядовые. Ловил, ловил щелбаны! (Каждый язычок на Тюке торопился отметиться! Каждый!) Пока не юркнул в свой класс. Как в крепость заговорённую. А-а, теперь не тронете! И верно – в класс никто из красных язычков не заскакивал. Можно было даже, поглаживая зашибленное на голове, показывать им языки. Не красные, правда, как у них – сизые, но всё равно: а-а!..