Золото Ларвезы (СИ) - Коблова Ирина - Страница 121

– Погоди, – перебил Лис. – Попробую кое-что сделать. Один рыжий мерзавец объяснял мне, что если зажать зубами разорванную нить жизни, оба конца, то человека можно удержать в мире живых. Получится, не получится, одна Госпожа Развилок знает. Посмотрим…

Он умолк. Нинодия старалась дышать, как научила ее Зинта, и боль в животе стала понемногу утихать. Она согрелась и больше не дрожала. Тепло, покойно, хочется спать – умирающие ведь не так себя чувствуют?

Сквозь накатившую дрему она почувствовала, как толкнулась в животе Таль. Тоже, значит, живехонька, а он говорил, малая нить порвалась.

Лисья головка, завернувшаяся внутрь шубы, лежала возле ее лица, щека к щеке. Дыхания демона Нинодия не чувствовала.

– Лис… – тихонько позвала она. – Эй, слышишь?..

Лис не отозвался.

Дирвен был уже далеко от Крибы. «Пятокрылы», потом товарный поезд, потом снова «Пятокрылы» и еще два поезда. Если запрыгнуть ночью на ходу, взяв под контроль железнодорожные артефакты, никто не расчухает, что пассажиров стало на одного больше.

С тех пор, как распрощались со Щукой, он впервые за много дней почувствовал себя счастливым. Для этого всего-то и нужно было некоторое время помаяться с ней рядом, а потом умчаться навстречу свободе. Свою вину перед Глодией он полностью искупил: все, чему научил эту ненасытную мерзавку, нехилая компенсация за причиненный ущерб. Тем более что ущерб ей причинила Лорма, а вовсе не он. Теперь этот долг погашен, других долгов у него нет.

Иногда вспоминал о маме – то с обидой, то великодушно думал, что к лучшему, если у нее где-то там новая семья. Наверное, она тоже о нем вспоминает.

До чего хорошо без Лормы и Глодии! Больше он ни одной из этих дешевых кукол не позволит собой помыкать, и ни одной не поверит, как поверил когда-то Хеледике. «Если тебя не раз предавали под личиной любви, ты навеки ранен» – это из какой-то дурацкой пьесы, которую в театре показывали, он тогда грыз орешки и тайком отхлебывал из фляжки пиво, но эти слова запомнил. Точь-в-точь про него.

Станция с лягушачьим названием Квага, фермы и виноградники под сенью Унских гор. Это все еще территория под совместным протекторатом, отсюда рукой подать и до туннеля, который в Ларвезе называют Большим Восточным, а в Бартоге Большим Западным, и до ларвезийской границы.

За время железнодорожных скитаний Дирвен разжился новой одеждой, очками с синими стеклами и чужим билетом – правда, на другой поезд, но кому какое дело. Главное, чтобы краешек торчал из нагрудного кармана: перед вами такой же, как все, путешествующий придурок.

Хотелось пива. Отправление через час двадцать минут, пассажиры успеют прогуляться и отобедать. А ему лучше обождать до завтра – билет для антуража у него есть, но места нет, и пришлось бы или ютиться в тамбуре, или на всю ночь засесть в уборной.

– Ты не бывал раньше в Кваге? Самое лучшее пиво в «Живописной картине», вон та крыша с разноцветной черепицей.

– «Живописная картина»? Ну и названьице, оригиналы…

– Это потому, что у них в зале висит громадная картина. Говорят, еще при деде нынешней хозяйки высадили однажды с поезда безбилетного художника. Чтобы заработать на еду, он писал фермерам семейные портреты, а трактирщик заказал ему полотно с праздничным застольем на фоне пейзажных красот и миловидными девицами. Их двадцать две, я в прошлый раз посчитал. А какое там божественное пиво… В Дуконе такого не найдешь.

Дирвена обогнали, болтая, двое бартогских пижонов. Он двинулся за ними. Божественное пиво – это в самый раз. И хотя бы посмотреть на годных девок, пусть даже нарисованных, если поимелово в ближайшее время не светит.

В ту же сторону потянулись и другие пассажиры, он прибавил шагу. На ходу запихнул билет поглубже в кармашек: он заночует в Кваге, поэтому не стоит выглядеть отставшим от поезда придурком.

Кое-кто успел раньше, все места с видом на красочное полотно размером в полстены были заняты. Но он сперва поест, а потом развернет стул и поглядит, что там за девицы.

Обслуживали расторопно, принесли бартогские сардельки с тушеной капустой. Пива Дирвен потребовал две больших кружки. Осушив первую, разочарованно фыркнул: не сказать, что пойло, но вовсе не «божественное».

– Обыкновенное пиво, – буркнул он вслух по-бартогски.

– А чего вы хотели, молодой человек? – отозвался засушенный господин с лошадиными зубами, сидевший напротив, рядом с такой же засушенной дамочкой. – Тут не умеют варить пиво, это вам не Дукон и не Каркацал.

– Некоторые хвалят…

– Значит, они настоящего пива никогда не пробовали.

– Гранжек, дорогой, ты на это обрати внимание, – спутница слегка толкнула его локтем в бок. – Может быть, художник и талантливый, иногда талантливые люди изображают странные вещи, но повесить такое в зале, где люди обедают… Этого я не понимаю!

– Да уж, – согласился Гранжек. – Не то, что приятно созерцать во время еды.

За соседними столиками тоже обменивались впечатлениями – недоуменные смешки, неодобрительное ворчание, кто-то вполголоса требовал от своего семейства: «Не смотрите на это, не смотрите!.. В тарелки смотрите…»

– Хозяйка, что это вы на стенку повесили?

– Эта картина сто лет здесь висит! – огрызнулась хозяйка. – Чем она вам не нравится?… А-а… О-о… Это еще что?.. – и после паузы раздался яростный вопль: – Кто это сделал?!!..

Тут уже и Дирвен повернулся. Зайдя в трактир, он сразу давай высматривать удобное место, картину не разглядывал – заметил только, что она цветастая, в потемневшей резной раме, и на ней много всякого изображено. А теперь увидел, что там изображено… Голубое небо, цветущий сельский пейзаж, но никакой это не праздник, а коновал за работой, и к нему выстроилась очередь – кто скотину привел, кто связанного человека приволок, а некоторые пришли сами и понуро стоят со спущенными штанами. Причем каждый второй из этих обреченных – светловолосый, вихрастый, конопатый, похож на Дирвена… Один еще и в короне.

На колено ему упал из ниоткуда кровоточащий обрубок, скатился на пол. Дирвен шарахнулся, опрокинув стул, подавился криком. И лишь спустя мгновение понял, что это свалилась у него с вилки недоеденная сарделька в томатном соусе.

На него не обратили внимания, потому что все наперебой возмущались и высказывали догадки. Кто подумал на гнупи, кто на шутников с поезда. Между столиками пробиралась женщина в форменном камзоле с эполетами и нагрудным знаком в виде многолучевой звезды.

– Госпожа, да что ж это делается! – всплеснула руками хозяйка.

Отстранив ее, магичка подошла к злополучной картине, с минуту постояла и потом объявила:

– Это наведенные чары. Рассеются через три-четыре часа. Заклятье сплетено весьма искусно, и это не народец, работа человека. Если здесь присутствуют студенты Магического университета, – она обвела зал пронизывающим взглядом, – можете не сомневаться, молодые коллеги, мы проведем проверку и найдем виновных.

Обстановка разрядилась. Хозяйке посоветовали занавесить «это безобразие», и та послала служанку за старыми простынями. Дирвен тем временем протискивался к выходу.

– Занавешивайте скорей, одного уже затошнило! – крикнул какой-то доброхот.

Его и впрямь слегка подташнивало, ноги стали ватными. Он-то понимал: студенты Дуконского Магического университета здесь не причем. Это послание от Наипервейшей Сволочи, адресованное лично ему, Дирвену. Те пижоны, которые вовсю нахваливали пиво и картину с двадцатью двумя девицами, нарочно говорили об этом у него за спиной, чтобы он пришел сюда и увидел этот мерзкий кошмар, специально для него состряпанный.

Зеленые дали, аккуратные домики под черепичными крышами, синеватый горный хребет, протянувшийся с юга на север – все это одна большая ловушка, из которой нет выхода, потому что Эдмар знает, что он здесь.

Одно дело, если этот гад валяется полуживой, а ты успел дать команду амулетам, высасывающим у жертвы магическую силу. И совсем другое – столкнуться с ним, когда он не обезврежен.