Золото Ларвезы (СИ) - Коблова Ирина - Страница 93

Все это мельтешило в голове на бегу, главное – мчаться без остановки! И не потерять нож, это будет последний шанс, если амуши его схватят.

Когда округлые шерстистые горы замаячили на границе земли и неба, Кем сказал: «Кабаюн с нами заодно». Может, и заодно, может, и подвернулась бы спасительная лазейка, будь у Шныря хоть немного времени, чтобы перевести дух да осмотреться. А то ведь злыдни висят на пятках, только и остается улепетывать сломя голову… Ну, и кончилось тем, что его загнали в тупик.

Попытался взбежать по отвесному каменному склону, как умеют только гнупи, которые досаждают по ночам горожанам, топоча по стенкам. Всего-то на два своих роста не дотянул до верхушки – сил не хватило, он же полночи драпал без передышки!

Свалившись вниз, Шнырь всхлипнул, схватил упавший рядом нож, приподнялся на четвереньках – и обнаружил, что его взяли в кольцо зубастые скелеты о шести лапах и зловещие темные шары, самый большой из которых был выше его макушки, а самый мелкий размером с яблоко. Будь он человеком, враз бы накинулись, но гнупи не их добыча, им с него никакой сытости.

От скумонов, которые катались вокруг, шурша мелкими камешками, пахло свернувшейся кровью, а от застывших, как изваяния, стигов – только старой высохшей костью. С этими не договоришься, они и разговаривать-то не умеют.

Шнырь сидел в окружении, тяжело дыша, и все поджилки у него тряслись от огромного, как ночное небо, страха. Отчаянно надеялся, что вот-вот появятся господин Тейзург с Крысиным Вором, разгонят всех оглоедов… Но вместо них из темноты появились долговязые пугала в обтрепанных балахонах, с глумливыми ухмылками до ушей и серебрящимися в лунном свете травяными космами.

– Ах ты, бедняжка, – просюсюкал один из них, у которого свисала с подола нарезанная ленточками бахрома из человечьей, судя по запаху, кожи. – Бросили тебя твои друзья?

Так и есть, бросили. Господин Тейзург возьмет заместо него другого гнупи на побегушках, а о Шныре все и думать забудут – и господин, и рыжий, и Кем, иначе давно бы его отсюда забрали.

– Для людей такие, как ты, все равно что мухи или комары, – продолжил амуши притворно сочувственным тоном, присев напротив. – Тебя предали, на кой ты им сдался? Ты их забавлял, за это тебя и держали, но для людей что один гнупи, что другой – никакой разницы.

Это была истинная правда, и Шнырю хотелось расплакаться, но это не помешало ему привести в исполнение заранее придуманный план. Он ведь уже успел приготовиться. Ринулся на врага, словно пружиной подброшенный, и вонзил нож под ключицу над засаленным воротом балахона.

В следующий миг его вздернули в воздух, а потом шмякнули о землю. Звякнул отлетевший нож.

– Неплохая попытка, – заметил собеседник, тронув длинным когтистым пальцем порез, из которого выступило чуть-чуть сукровицы. – А я-то думал, зачем такому маленькому гнупи такой большой ножик? Вот зачем! Учтем, учтем… Это тебе тоже зачтется.

– Полезай в мешок! – приказал другой амуши, в балахоне, украшенном мертвыми бабочками, позеленелыми монетками и рыболовными крючками. – Раз-два, полезай!

Шнырь затравленно зыркнул по сторонам, изготовившись дать деру, но злыдни окружали его со всех сторон.

Амуши подобрал нож и широко ухмыльнулся:

– С чего начнем, с ушей или с твоего разнесчастного вислого носа? Три-четыре, полезай!

Шнырь подчинился, заполз в вонючий пыльный мешок, а то ведь на месте покромсают.

Несли его долго. Порой кололи и щипали сквозь мешковину. Он жалобно вскрикивал, но куда больнее было думать, что его и впрямь предали, бросили, все-все его бросили, никому он не нужен, и никто слезинки не прольет, когда его горемычные косточки будут мокнуть под дождем и сохнуть на солнце. Или, быть может, его все-таки спасут в последний момент?..

Пленника вытряхнули из мешка во дворе одинокой заброшенной постройки, мимо которой они с Кемом проходили минувшим вечером. Каменная кладка в пятнах копоти, словно здесь что-то сгорело. Дырявая крыша с птичьими гнездами пронизана звездными лучами. Из проема тянет загаженным курятником: похоже, тут повадились ночевать крухутаки, но сейчас ни одного нет дома – пернатые оракулы, которые всё про всех знают, предпочитали держаться подальше от Лормы с ее неблагой свитой. Глинобитный забор большей частью развалился, а то, что осталось, оплетено горным вьюном, лишь поэтому не рассыпается.

Шнырь сразу навострился тикануть через ближайший пролом. Пока тащили в мешке, он успел отдохнуть, а от страха у него завсегда крылья на пятках вырастали – сами Великие Псы не догонят! Но злыдни оказались из догадливых, мигом схватили за руки, за ноги, посадили на цепь. И давай гримасничать, дразниться, куражиться, словно над пойманным зверьком.

Цепь была ржавая, но толстая, одним концом она цеплялась за вбитое в стену кольцо, другим за браслет у него на лодыжке. Надежно сработанное хозяйство: был бы напильник, и то пришлось бы пилить целую восьмицу. Наверное, в прошлом тутошние жители держали на цепи собаку или кого-то еще.

Мучительный ужас заполнил Шныря от макушки до пят – словно какое-то постороннее существо без спросу влезло в твою шкуру и холодит кровь, трясет поджилки, напускает в голову зыбкого стылого тумана, захватывая все больше места, заставляя тебя сжиматься в бессильный комок. Глумившиеся над ним амуши вполовину старались напрасно: из-за этого всеядного ужаса, который нельзя израсходовать, стремглав улепетывая, Шнырь почти не слушал, как над ним издеваются. Сидел, будто сломанная кукла – с той разницей, что куклы не дрожат.

Уже начинало светать, когда со стороны Исшоды послышалось звяканье бубенчиков, и на склоне показался паланкин. Несли его люди, по пояс голые, лоснящиеся от пота. Бежали рысцой, тяжело дыша. Гнупи издали почуял, что они зачарованы. Следом трусило еще полторы дюжины человек в худой одежке, их окружали амуши – погонщики и охрана. Катившийся сбоку скумон попытался прыгнуть на крайнего пленника, но один из амуши сбил его метким пинком.

Шнырь смекнул, что эта обмороченная толпа здесь не просто так: запас еды для Лормы. И стало ему совсем худо, гнупи-то ей схарчить и вовсе минутное дело. Хотя вурваны не охочи до народца, им человечину подавай. Но кто помешает этим злыдням замучить его до смерти?

На Лорме была корона с ажурной золотой маской, прикрывающей лицо, и богатое старинное платье, кое-где испачканное засохшей кровью. Зубья короны украшены рубинами и жемчугами, а узоры маски изображают людей, которых казнят разными способами.

Амуши разложили походный стульчик с вытертым бархатным сидением, и царица уселась напротив Шныря, которому стало еще страшнее: раз она расположилась со всеми удобствами, это затянется надолго.

– Ты знаешь, что ты сделал, дрянная букашка? – прозвучал из-под маски презрительный мелодичный голос.

– Пощадите сиротинушку, милостивая прекрасная госпожа, ничегошеньки я не сделал! – заканючил Шнырь. – Ежели в той пещере были ваши сокровища, я взял совсем чуть-чуть, и то после выкинул, только прикажите – вернусь по своему следу и все найду! Не знал я, что это ваш клад. Не провинился я перед вами ни в чем, не гневайтесь! А что мы от вашего слуги Дирвена сбежали, так он же сам нас отпустил… И по дороге мы ничего ненашенского не присвоили, только подножным кормом питались, ни в какие ваши дела не лезли, поэтому сиротинушке невдомек, за что вы изволите гневаться…

– Хватит! – оборвала царица, и одно из ее пугал-прихлебал отвесило ему пинка.

Лорма принялась задавать вопросы, а если он медлил с ответом, амуши его пинали, да так, что он скулил от боли. Все-все без утайки выложил. А чего ему утаивать, коли он никакой пакости ей не учинил?

Посередине допроса вурвана проголодалась. Сняла золотую маску с короной, отдала подержать кривляке-амуши с мертвыми жуками и замызганными атласными бантиками на балахоне, а сама выдернула из сидевший на карачках толпы девчонку и впилась ей в горло. Жертва под конец словно проснулась – забилась, застонала, да где ж ей вырваться из цепких костлявых рук древней нежити? Лицо у Лормы вначале было, как у ссохшегося трупа, но за время трапезы постепенно разгладилось, налилось жизнью: можно подумать, перед тобой натуральная восемнадцатилетняя барышня.