Жизнь после Жары (СИ) - Стилл Оливия - Страница 23

— Рыла другому яму, а сама в неё угодила? Да, недальновидно, — усмехнулся врач, — Самоубиваться тоже пошла из мести? Или с целью уйти от ответственности за то, что натворила?

Олива задумалась.

— Не знаю... Не видела выхода другого просто... 

— А чего же место такое неудачное выбрала? Центр города, камеры видеонаблюдения... Да ещё и бритву с собой таскала. С окна бы лучше сиганула с двадцатого этажа — и то результативнее было бы. 

— С окна страшно, я высоты боюсь...

Врач расхохотался.

— А крови, значит, не боишься? Или безрукой остаться? Не?

Он встал и направился к двери.

— В общем, полежи, подумай. А хочешь, дам совет?

— Какой совет? — спросила Олива.

— В следующий раз, когда захочешь вены резать, делай это дома в ванне. В тёпленькой водичке. И без свидетелей.

Глава 33

После сдачи заказа по проектированию торгового центра, над которым Салтыков корпел зимой, в их с Нечаевой фирме наступило длительное затишье. Был ли тому виной кризис, или что другое (насчёт «другого» Салтыков думать не хотел, хотя такие мысли то и дело упорно свербили в его голове), но заказчики почему-то начали обходить его стороной. Его деятельной натуре претило полное безделье, и этот затяжной «штиль» в работе поверг его в настоящую депрессию. А поскольку выручку от заказа с ТЦ пришлось пилить с Нечаевой, деньги у Салтыкова быстро закончились, и он сел на мель. И теперь он снова начал приставать к Нечаевой, но уже не чтобы выкупить у неё акции, а чтобы, наоборот, продать ей свои.  

— И не подумаю, — невозмутимо сказала она.

— Но ты же меня в это втянула! — потерял терпение он.  

— А что ты паникуешь, Андрюш? Сейчас нет заказов, потом будут. Это же синусоида...  

— Пока они появятся... — Салтыков отчаянно махнул рукой, — Не могу я сидеть без дела и без денег, понимаешь ты это или нет?  

— Иди обратно в Гражданпроект, — посоветовала Нечаева, — Оклад, хоть и небольшой, но стабильный. Да и делом займёшься. А то маячишь, как... цветок в проруби, — презрительно добавила она.  

— А как же фирма? И так уже в минус уходим, — проворчал Салтыков.  

— Так устройся по совместительству, договорись. А что в минус уходим, так это из-за аренды помещения. Все эти твои мажорские замашки влетели в копеечку, — Нечаева обвела взглядом солидный кабинет с дубовой отделкой, такой же солидной дорогостоящей мебелью и огромными портретами Путина и Медведева в золочёных рамах, что висели как раз над столом Салтыкова.  

— Ну, а что, по-твоему, заказчиков в сарае принимать, что ли? — огрызнулся он.  

— Ага, и из-за заказчиков ты также нанял эту свою блондинку, секретаршу, — язвительно поддела она, намекая на уже известную ранее Лену Фокину.  

Салтыков отвёл глаза. Он понимал, что Нечаева догадывается, зачем ему на самом деле секретарша. 

— Расслабься, Андрюш, — Нечаева потрепала его по щеке, — Секретарша меня не интересует. Просто на зарплату ей тоже уходят деньги, из нашего с тобой общего бюджета, между прочим. А толку от неё — ноль...  

— Да я понимаю... — виновато улыбнулся Салтыков, — Но не могу же я её выставить на улицу...  

— Зачем же так сурово — на улицу? Просто отправим её в отпуск за свой счёт. Пока.  

Домой Салтыкова не несли ноги. Разговор с отцом предстоял быть жёстким. Он и так-то в самом начале не хотел давать сыну денег на «бизнес», ибо знал, что тот ещё молодой, глупый и неопытный, хоть и с шилом в заднице. Отец настаивал на том, чтобы он ещё как минимум год проработал в Гражданпроекте, набрался опыта, а уж потом... Но Салтыков его тогда уболтал. Показывал бизнес-план, разработанный им вместе с Нечаевой. Отец понимал, что тут не без подвоха, что эта ловкая баба собирается хорошо поживиться за счёт его сына, но на другой чаше весов маячила ещё более безрадостная перспектива — жизнь с чокнутой москвичкой в съёмных квартирах, которая, безусловно, будет тянуть Салтыкова вниз, в болото. Если так, то лучше уж бизнес с Нечаевой...

А теперь, когда бизнес начал медленно, но верно прогорать, Салтыков осознал, что и его настигла чёрная полоса. И, как это обычно бывает с эгоистичными и недалёкими молодыми людьми, винил в этом не себя, а всё остальное: америкосов, устроивших, как он полагал, этот финансовый кризис, родителей, которые родили его в этой дыре и тем самым обрекли на вечное барахтание и прошибание лбом стен, Нечаеву, которая, ничего не делая, хорошо наварилась на его горбу. Но больше всего у него было злости на Оливу, которая, как ему казалось, одним своим появлением испортила ему жизнь, порушила все планы, а потом окунула в чан с дерьмом, написав эту бредовую книгу. Конечно, сама книга вряд ли могла иметь какое-то отношение к тому, что у него почти резко исчезли все заказы на проектирование, и умом он это понимал, но при этом чувствовал, что клубы её ненависти отравляют и разрушают его, доставая даже здесь, через тысячу километров.  

«Вот уж она, наверное, обрадовалась бы... — со злостью думал он, проходя по Воскресенской мимо арки — той самой, у которой он последний раз видел Оливу, — Ну уж нет, сучка, я тебе такого удовольствия не доставлю... Землю жрать буду, а всё равно вам меня не победить...»  

Салтыков зашёл в кафе «Остров» — то самое, где год назад была легендарная встреча форума. Теперь же в помещении было сумрачно и пусто. Он хотел заказать себе коньяку, но хватило ему только на водку.  

Бухая в одиночестве за пустым столиком в углу, он думал о том, что ничем не лучше того же Негодяева или Хром Вайта. Даже хуже — у тех, по крайней мере, ебло симпатичнее. Янка вон Негодяева любит просто так, даже если он спит сутками и нихрена не делает. А его, Салтыкова, и замечают-то лишь когда он на коне. Любят за успешность, за подвешенный язык, за умение делать бабло из воздуха. Отними у него это всё — что останется? Кто он без денег, без успеха? Низкорослый кривоногий урод — и только...

Глава 34

Жаркое, солнечное, благодатное лето сияло над Москвой.  

В Битцевском лесу вовсю щебетали птицы; радостные солнечные блики играли на ярко-зелёной листве и сверкали золотистой россыпью лютиков в тени раскидистых клёнов и орешников. В овраге шумела узенькая быстрая речушка; на солнце было видно сквозь бурный поток воды её каменистое дно. Тепло летнего дня чувствовалось во всём: и в нагретой на солнце трепещущей листве берёз и осин, и даже в усеянной солнечными пятнами лесной тропинке, по которой шли три девушки и собирали цветы. 

Одна из девушек была одета с претензией на чисто московский гламур: на ней был открытый топик с тонкими бретельками и юбка необычного покроя со стразами; дополняла её наряд небольшая дамская сумка и туфли на шпильках, довольно не к месту надетые для прогулки по лесу; другая тоже была в светлых туфлях на каблуках и в лёгком бежевом платье. Третья же была одета в простой летний сарафан синего цвета; русые волосы её были заплетены сзади в обычную косу. Единственным её украшением был венок из одуванчиков, ярко горевший, подобно золотому венцу, на фоне её тёмно-русых волос и синего сарафана, оттеняющего цвет её глаз, казавшихся теперь огромными на бледном треугольном лице. Это была ни кто иная, как Олива: несмотря на то, что она здорово похудела и побледнела, пребывание в психбольнице явно пошло ей на пользу. До того, как она туда попала, Олива чувствовала себя страшно несчастной и считала свою жизнь конченой; но, побывав там, она в полной мере оценила, что значит кушать то, что тебе нравится, а не то вонючее хлёбово, чем кормили в больнице; что значит спать на своей удобной постели, в тихой тёплой комнате с выключенным светом, а не привязанной ремнями к железной койке в ярко освещённом холодном боксе вместе с сумасшедшей старухой, от которой воняет, как из общественного нужника. После больницы с её кошмарными условиями и распорядками, Олива поняла, какое это счастье — быть здоровой и свободной, ходить туда, куда хочешь, есть, спать, курить, когда хочется. Мир вновь заиграл перед ней всеми своими красками; она больше ни минуты не думала, что несчастна из-за Салтыкова. Сама мысль о нём, сами воспоминания не вызывали у неё уже ничего, кроме презрительной усмешки.