Жизнь после Жары (СИ) - Стилл Оливия - Страница 35

— Может быть, в чём-то ты и права… — помолчав, сказал Ярпен, — Но не мог я допустить того, чтобы человек сам себя ценить перестал.  

— Знаешь, я считаю, что уж коли ты начал принимать участие в чужой судьбе, то участвуй в ней до конца, или же не участвуй вообще, — сказала Олива, — Зачем же надо было начинать с ней встречаться, чтобы потом бросить её?  

— Я не бросал её, — ответил Ярпен, — Она ушла от меня сама.  

— Не все женщины уходят для того, чтобы уйти. Многие уходят для того, чтобы их вернули…  

— Может быть. Но я не стал её удерживать, — сказал он, — Главное, что это было её решение. Слава Богу, теперь у Регины всё хорошо, она нашла себе молодого человека, и я искренне рад за неё…  

— Всё равно я этого не в силах понять, — Олива пожала плечами, — Завязывать кратковременные отношения с человеком, а потом просто взять и сплавить его, как бревно по волнам. Я считаю, если не умеешь любить — незачем и встречаться.  

— Никто не может сказать, умеет он любить или нет, — возразил Ярпен, — Любовь вообще вещь очень хрупкая. Знаешь, Олив, ведь бывает и так: любишь ты, допустим, человека... Ну, вернее, тебе кажется, что ты его, то есть её, любишь и жить без неё не можешь... А потом какая-то мелочь, которую можно было и не заметить, вдруг выплывает — и всё, к тебе приходит осознание того, что ты этого человека больше не любишь. Да и не любил никогда, наверное...  

— Ну да, понимаю... Не вынесла душа поэта, — хмыкнула Олива, — Нет, я тоже, конечно, эстет, и мне вовсе не нравится такая грубая проза жизни как скверный запах изо рта и тому подобное. Но, тем не менее, взять хоть Салтыкова — он был явно не красавец, и пахло от него далеко не яблоками и молоком — а, видишь...  

Ярпен взял её руку в свою.  

— Олив, забудь про Салтыкова. Ты сама только что сказала: он был. Теперь его нет; это прошлое...  

— Да... — она безнадёжно махнула рукой, — А в настоящем что?  

Ярпен подавил вздох и уставился ей в глаза долгим, немигающим взглядом.  

— Что? — смутилась Олива.  

— Ничего. Просто...  

Олива почувствовала, что устала от этого пресного и аморфного Ярпена. Хоть он и был «огонь, мерцающий в сосуде», хоть и писал он потрясающие, красивые стихи, и сам он на первый взгляд был очень чуток, нежен, внимателен и добр — после откровенного разговора с ним Олива поняла, что за этой белой и нежной оболочкой тоже нет того, что она так тщетно искала и не находила в других. Точнее, ей казалось, что нашла в Салтыкове, но ошиблась, и это было самое жестокое разочарование в её жизни.

— Ладно, пойдём спать, — Олива встала из-за стола, — А то уже третий час…  

Она быстро прошла по коридору, остановилась у дверей Никкиной спальни и, пожелав Ярпену спокойной ночи, хотела было скрыться за дверью, но дверь почему-то не закрывалась. Олива, сразу не сообразив, в чём дело, ещё раз налегла на дверь, и тут только увидела, что в проёме зажат Ярпен — он-то и препятствовал полному закрытию двери.  

— Ну чего ты? — спросила она, отпуская дверь.  

— Олив, я… я наверно веду себя как полный идиот…  

— Почему? — усмехнулась Олива, глядя на растерянного светловолосого парнишку в дверях.  

— Ну вот… я как болван тут топчусь… Даже не обнял тебя ни разу…  

— Ну, полно, глупости!  

— Можно, я теперь обниму тебя? — и Ярпен, не дожидаясь ответа, заключил девушку в свои объятия.

— Тихо! Никки побудишь… — Олива высвободилась из его рук, – Всё, всё. Спокойной ночи.  

— Ты не обижаешься на меня?..  

— За что?  

— Ну, за то, что я… такой болван…  

— Да ну, брось давай! Почему болван-то? Выдумал тоже…  

— Ну, тогда я это… пойду…  

— Спокойной ночи.  

— И тебе тоже… спокойной ночи… — пробормотал Ярпен, всё ещё топчась на пороге, – Приятных тебе снов…  

— Да. Да. Тебе того же.  

Олива, кое-как выпихнув Ярпена за дверь, нырнула в постель.  

— Ой… разбудили, что ли, тебя? — спросила она, видя, что Никки не спит.  

— Я не спала.  

— Ну, как у вас с Кузькой-то?  

— Написал мне только что, — сказала Никки, — А вот Влад, похоже, в тебя влюбился…  

— Да, мне тоже так кажется…  

— Ладно, давай спать. Завтра с утра в Северодвинск поедем.  

«Как они меня все любят! Да и можно ли не любить меня?.. — думала Олива, уже засыпая, — Только Салтыков один… ну, да и хер с ним. Нет его — и пусть не возвращается…»  

Глава 49

Рейсовый автобус по маршруту Архангельск-Северодвинск, отправляющийся от автовокзала в полдень, ехал почти порожняком. Основная масса пассажиров, состоящая из трёх парней и двух девушек, сосредоточилась на задних сиденьях. Кондукторша, пожилая бесформенная тётка, оторвавшая им всем только что по билетику, сидела на свободном сиденье к ним лицом и, с оттенком грусти к своей безвозвратно ушедшей молодости и зависти к их молодым годам, наблюдала, как ребята, вооружившись ручками и листиками бумаги, вырванными из блокнота, играли в «морской бой».  

— Итак, Влад… — задумчиво произнёс один из парней, водя шариковой ручкой по своему листку бумаги, — Влад, Влад… Б-10!  

— Мимо!  

— Мимо, — повторил Даниил, отмечая точкой заданный квадрат, — Теперь Оля… Так… К-7!  

— Ранил, — Олива зачеркнула крестиком часть своего трёхпалубного корабля.  

— К-6!  

— Ранил!  

— К-5!  

— Мимо…  

Никки и Кузька не принимали участия в общей игре. Они оба слушали Никкин плеер, воткнув себе в уши по одному наушнику; Никки сидела у Кузьки на коленях. Олива, покорно позволив Даниилу и Ярпену первыми убить все свои корабли, убрала листок и ручку в сумку и, закрыв глаза, откинулась головой на сиденье. Ей нездоровилось.  

— Что с тобой? — обеспокоенно спросил Ярпен.  

— Меня тошнит, — сквозь зубы простонала она, — Укачало, наверное.  

— Морская болезнь, — изрёк Даниил, — Хорошо, что у меня есть с собой целлофановый пакет…  

Олива, позеленевшая от сильной тошноты, легла, положив ноги на колени Ярпену, а голову — на колени Даниилу. Езда в самом заду автобуса вытрясла ей все печёнки, поэтому, когда ребята приехали, наконец, в Северодвинск, им пришлось выводить её из автобуса под руки и, посадив на скамейку, ждать, пока она оклемается.

Дуновение прохладного ветра с залива мало-помалу привело Оливу в чувство. Она открыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, и вдруг увидела приближающегося к ней незнакомого длинноволосого парня в брезентовом плаще. Солнечное гало обрамляло его густые тёмно-каштановые волосы, развевающиеся на ветру; большие, синие, как лесные озёра глаза, были устремлены прямо на неё. В руках у незнакомца был гранёный стакан воды, с которого стекали искрящиеся на солнце капли.

— А вот и Тассадар! — сказал кто-то из ребят.

Тассадар приблизился к Оливе и сел перед ней на корточки.

— Выпей воды, — попросил он, глядя на неё своими бездонными синими глазами.

Олива, не отрывая от него глаз, молча приняла из его рук стакан. Тассадар ободряюще улыбнулся ей.

— Тебе уже лучше? — спросил он.

— Да, — отвечала, улыбаясь, Олива, — Спасибо тебе.  

Как только она оправилась, все встали и пошли бродить по Северодвинску. Олива шла рядом с Тассадаром, который, в качестве экскурсовода, рассказывал ребятам про памятник корабелам, что открывался их взорам. Олива заворожённо слушала его рассказ, но мало что понимала, словно говорил он на марсианском языке. 

— Тебе не холодно? — спросил он Оливу, когда они, минуя площадь корабелов, вышли, наконец, к заливу.

— Есть немного, — поёживаясь, отвечала она.  

Тассадар снял с себя плащ и накрыл им плечи девушки. Олива поймала себя на том, что ей с ним так хорошо, что хочется как можно дольше оставаться в его руках.  

— Знаешь, — призналась она ему, — Здесь всё так интересно и необычно, здесь, с нами со всеми… Что я написала про всех нас книгу, ты знаешь, какую… И вообще, у меня мечта однажды снять про нас кино…