Гладиатор. Возвращение (СИ) - Чер Алекс - Страница 25

Но он выбрал меня. Женился. У нас будет ребёнок. И я обещала ему верить. Пусть. Пусть даже это его сын - я смирюсь. Его жизнь никогда не была простой и лёгкой. И я не буду его наказывать за все те ошибки, что он когда-то совершил. Я буду бороться за него и за наше счастье.

- Не знаю, как ты к этому отнесёшься, - он встаёт и подхватывает меня на руки. Несёт до самой кровати, пока я напряжённо жду, что же он мне скажет. - Но, когда я тебя искал, то заезжал к твоему отцу.

Он снимает с меня через голову футболку, снимает домашние брюки. Целует в живот, ласково, любя. Укрывает одеялом до самого подбородка, потому что от этого его нежного прикосновения, которое было адресовано не мне одной, я покрываюсь мурашками, а потом только продолжает:

- Я подумал, что твоего отца, наверно, можно вылечить.

- Он не плохой человек, Алекс.

- Я знаю. Понимаю, - вновь этот его задумчивый вид. Вновь он смотрит куда-то, словно вглубь себя.

- Он просто так и не оправился после маминой смерти. Так и не смог это пережить. Видимо, не всем дано быть сильными. И пусть меня все винят в том, что я о себе-то толком не могу позаботиться, а ещё ему отправляю деньги, но я не могу иначе. Не могу его бросить. Он добрый, безотказный, кроткий. Просто слабый. И в этом не его вина.

- Не знаю где, в каких глубинах своего сердца ты берёшь эту отвагу, но я горжусь тобой, - вытирает он большим пальцем слёзы, что всё же снова потекли от воспоминаний об отце. - Ты очень храбрая девочка и очень сильная. И всё правильно делаешь. Потому что бросить легко, забыть, отмахнуться, пройти мимо, вычеркнуть из своей памяти. Тяжело - помогать. Особенно тем, кто должен был сам о тебе заботиться. Но на то он и характер, - щелкает он меня по кончику носа снизу-вверх. - Так что выше нос, забияка моя. Всё будет хорошо. И подожди, я сейчас принесу тебе пижаму.

Его нет намного дольше, чем нужно времени, чтобы взять в ванной мои вещи и вернуться. И я не просто скучаю, я даже начинаю волноваться.

- Алекс?!

- Иду, иду, - появляется он с моей пижамой на плече и подносом. - Мне кажется, мы забыли поужинать.

Ставит на кровать полный набор разных бутербродов и две чашки чая.

- Ты сказал, что моего отца можно вылечить, - открываю я рот, потому что в руках у меня кружка, и Алекс меня кормит, бессовестно засыпая новую кровать крошками.

- Да, я подумал, что если тот дед жив, то можно отвезти твоего отца к нему на лето. Заодно и от всех своих собутыльников избавится, и воздухом свежим подышит. Там хорошо. Правда. Лес, река, грибы, рыбалка.

- Ты походу и сам бы там не прочь пожить, - проглатываю и снова открываю рот, как птенец.

- Нет. Но однажды мы построим с тобой такой же уютный домик где-нибудь подальше от людей.

- Заведём двух детей.

- Обижаешь, - засовывает он в рот остатки бутерброда, облизывая с пальцев кетчуп. - Не меньше трёх.

- И двух больших добрых собак.

- Да. И будем вместе тихо и красиво стареть. Я думаю, ты будешь очень симпатичной старушкой, - натягивает он мне на голову пижамные штаны, как бабушкин платок, и смеётся.

- Эй, я только жить начинаю, - отталкиваю я его руки. - Но мне нравится твоя идея на счёт папы. Он когда-то любил и речку, и рыбалку. И если есть хоть один шанс...

- Значит, решено, - убирает Алекс поднос и одним красивым и мощным движением стряхивает с одеяла на пол крошки.

- Алекс, блин, - укоризненно качаю головой.

- Не переживай, кролики съедят, - падает он с размаху рядом, а потом выкидывает с кровати пижаму. - Ты была права: на фиг она нам нужна.

24. Алекс

Какое-то странное чувство после этого визита к гинекологу.

Я не знаю, как правильно его назвать. Может, страх?

Двенадцать недель. Боже, ему всего двенадцать недель, этому крошечному человечку на снимке. Он размером с большой палец. В нём шестьдесят один миллиметр и десять граммов, но он уже заставляет меня бояться.

Бояться за его жизнь и здоровье, за то, что я стану плохим отцом, за то, что не смогу его уберечь или, наоборот, буду слишком опекать. Но больше всего бояться, что меня не окажется рядом, когда он будет расти. Как рядом не было моего отца.

Как же страшно, что, когда эти крошечные ручки и ножки, эти пальчики, уже видные на снимке, ушки и глазки появятся на свет, рядом не будет мужских рук, чтобы поднять его, когда он упадёт, пригрозить, когда набедокурит и дать совет, когда он ему потребуется.

Это совершенно незнакомое мне чувство - страх умереть, страх оставить их одних, и ответственность не только за свою, но ещё и за их жизнь.

После женской консультации мы ели, через нихачу, потому что врачу не понравилась Викина худоба, заезжали в аптеку, потом отправились в «Идиллию». Я два часа слушал Наталью Владимировну о текущем состоянии дел, потом Вику с её планами на будущее, потом как они спорили. После этого разговаривал с главным бухгалтером, звонил юристу, безопаснику, экономисту, бывшему коммерческому директору. В общем, всех, кого мог обзвонил и всё равно думаю о том крошечном существе, которому целых двенадцать недель.

А ещё о мальчике, которому уже три с половиной года.

Что бы я ни говорил Вике, а он тоже не даёт мне покоя. И я еду к Полине, чтобы поговорить, но не об этом.

Её нет в кабинете. Как поясняет её помощница, они на детской площадке в соседнем дворе.

И первым вижу Макса. Он возится со своей красненькой машинкой, преодолевая трассы, проложенные в куче песка, в сопровождении двух восторженных болельщиц трёхлетнего возраста. Невольно улыбаюсь: а неплохой потенциал у парня в плане успеха у противоположного пола.

Полина сидит на скамейке в сторонке от других мамашек и, глядя в телефон, делает какие-то пометки в лежащих на коленях листах.

- Привет! - присаживаюсь рядом.

- О, боги, ты откуда? - сворачивает она свои бумаги. - Привет!

- Отличная погода, - жмурюсь на яркое солнце, задирая голову.

- Берг, только не говори, что ты пришёл со мной о погоде поговорить, - усмехается она.

Не успеваю ответить.

- Привет, Алекс! - подбегает Максим вместе со своим чумазым сопровождением. Серьёзно, по-мужски протягивает руку, не забыв даже потереть её о штаны. Здороваемся, и он тут же поворачивается к матери. - Мам, я пить хочу!

- Макс, - Полина растерянно заглядывает в сумку. - Я ничего не взяла попить.

- Я принесу, - поднимаюсь с лавки. - Ты что будешь?

- Воду. Простую.

- Договорились. А дамы? - приседаю на корточки перед разглядывающими меня девочками. - Тоже воду? Сок? Холодный чай? - «Мартини «Сапфир»? Виски с содовой?» Едва сдерживаюсь, продолжая это перечисление мысленно.

- Воду, - повторяет одна, глядя на Макса, а вторая просто кивает.

- Как скажете.

Ухожу и возвращаюсь с бутылкой воды и несколькими пластиковыми стаканчиками. Умиляет, что они терпеливо ждут, стоя возле Макса, который болтает ногами, сидя на скамейке и что-то рассказывает.

- Чувствую, далеко пойдёт парень, - наливаю воды Полине, когда дети, утолив жажду, убегают, а сам допиваю остатки с горла.

- Далеко, далеко, как и его отец.

- Ты вроде говорила, его кроме вина ничего не интересовало, - давлюсь последним глотком. Что-то в её голосе такое звучит, что я аж поперхнулся. Откашливаюсь. Её взгляд тоже напрягает.

- Его биологический отец, не официальный, - усмехается она. И я едва сдерживаюсь, чтобы не развернуться и не посмотреть на этого мальчишку пристальнее.

- Макс не может быть моим сыном, - выходит хрипло. Это от воды всё ещё першит в горле или его оцарапали слова?

- Почему ты так уверен? - эта женщина умеет держать лицо не хуже меня. И она вроде улыбается, но я не понимаю: это шутка или намёк?

- Потому что я бы тебя запомнил.

- О, - закатывает она глаза, - при других обстоятельствах я бы сочла это за комплимент, но ты меня как раз не запомнил.

- Полин, у меня в то время не было ни одной женщины. Вот в принципе ни одной. Даже жены, - я развожу руками. Да, без вариантов. Какого чёрта я сомневаюсь. Шансов ноль. - Ему же три с половиной?