Несущий свободу - Поль Игорь Владимирович - Страница 31

Лерман вернул его на землю:

– Куда теперь, лейтенант?

– В Менгала. У Хусто сообщение от местной полиции – человек со шрамом посетил пластического хирурга, избил и ограбил его. Надо бы проверить.

– Никак старина Лисиано допрыгался?

– Знаешь его?

– Приходилось встречаться. Скользкий, как угорь. В основном промышляет абортами да поправляет носы уличным шлюхам, когда сутенеры с поучениями перестараются.

– Товарный вид восстанавливает, значит?

Лерман кивнул:

– Вроде того.

Джон потеребил подбородок в задумчивости:

– Нашему бошу срочно нужна другая фотокарточка. Старая слишком заметна. Возможно, это действительно был он. Во всяком случае, мы должны проверить.

Лерман пожал плечами: в этом городе были десятки подпольных хирургов и сотни бандитов, желающих изменить внешность.

– Воришки не оставляют после себя армейских мин, – заметив его сомнения, произнес Джон. – Этому мяснику здорово повезло: наряд вызвал саперов, и те приехали быстро.

Кубриа остановил машину за один дом до нужного места. Под ногами хлюпала грязь, струящаяся из переполненной сточной канавы. Эскадрильи мух взвились над головами. Улица настороженно притихла при их появлении. Угрюмые личности подозрительно взирали на них, сидя поодаль на капоте сгнившего автомобильного остова. Никто и не подумал прятаться – в этом районе полиции не боялись.

– Кабот – к черному ходу. Кубриа – останься в машине, наблюдай за улицей, – негромко распорядился Джон. – Франциско, Альберто – со мной. И никакой стрельбы. Просто потрясем хозяина.

Лерман тронул его за рукав:

– Лейтенант, вы бы остались в машине.

– Снова ваши эффективные методы?

– Да уж, не эти ваши «вы имеете право на адвоката…» – хмыкнул Лерман. Несмотря на усталость, все заулыбались. – Я с ним сам поговорю. Ни к чему вам светиться, мне эта публика лучше знакома.

– Ладно, командуй, Франциско. Я побуду в качестве статиста. Считай, что меня нет.

– Может, все же останетесь?

Джон покачал головой:

– Нет уж. Пора перенимать опыт. Не обессудь, старина. Кстати, в твоей практике были случаи, когда преступник не оставлял отпечатков даже на нескольких своих квартирах?

– Нет.

– И в моей нет. Странный этот наш убийца, не находишь? Носит с собой пленочные мины, а отпечатков не оставляет.

– Еще и парализующими капсулами стреляет, – добавил Кубриа вдогонку.

31

Она едва успела. Установленная на машине Лонгсдейла метка двигалась в район, где, судя по сообщениям трофейного коммуникатора, неизвестный мужчина со шрамом едва не искалечил пластического хирурга. Ей пришлось немало попотеть, постоянно шаря по различным полицейским каналам, прежде чем она смогла перехватить сообщение на волне шестнадцатого участка и связать его с Хенриком. Она была наполнена странной уверенностью, почти мистической: тот, кто ведет охоту, не преминет явиться на место происшествия лично. В этой гонке Лонгсдейл все время шел на полкорпуса впереди нее. Он предпринимал действия, о которых она узнавала де-факто – по результатам поднятой им шумихи. Каждый раз она с замиранием сердца ожидала, что вот-вот чертов заезжий коп добьется своего и пресса поднимет торжествующий вой, демонстрируя миру добытый им скальп врага. Каждый раз, заявляясь к шапочному разбору, Грета была вынуждена ограничиваться ролью пассивного наблюдателя. Кроме последнего случая, когда ей все-таки удалось, воспользовавшись прорывом любопытных за оцепление, установить на машине Лонгсдейла радиометку.

И вот теперь метка ползла в район Менгала.

Сидя на заднем сиденье такси, Грета возбужденно потирала руки: наконец-то ей представился случай проявить инициативу. Она терпеть не могла роль пассивного наблюдателя. С самого детства она привыкла заводить в себе невидимую пружину, преодолевать себя, быть на гребне, чувствовать себя компетентной, нужной стране, чтобы не превратиться однажды в то, чем ей казалась мать – в сытую домашнюю крольчиху в дорогих шмотках, не имеющую других забот, кроме производства потомства и ублажения своего мужчины-завоевателя. И вот теперь она плюет на все – на себя, на свои убеждения, на страну, которая отправила ее сюда и сделала тем, кто она есть – и все это ради него, того самого мужчины-завоевателя, существование которого всегда подвергала сомнению. Скажи ей кто-нибудь еще год назад, что она наплюет на свой долг ради какого-то самца, – и она сломала бы наглецу шею. А теперь она – расчетливая, неуловимая и трезвомыслящая убийца, холодный профессионал – действует подобно начитавшейся любовных романов и сошедшей с ума молоденькой интеллектуалке, готовой на все ради обладания предметом страсти: каким-нибудь моложавым преподавателем истории или литературы, красиво трактующим на своих лекциях вечные истины. В ней словно поселилось новое существо, трепетное, ранимое. Оно осмеливалось приказывать ее железной основе, и основа подчинялась. Это состояние раздвоенности удивляло ее. Страх, обреченность и ожидание чего-то светлого переплетались в ней.

Из глубин памяти всплыла порывистая, дерганая мелодия, одна из тех запрещенных песенок, что частенько тайком слушала ее нанюхавшаяся дури мамочка:

Купи мне, о Боже, городскую ночь.

На тебя надеюсь – ты должен помочь,

Покажи мне, как любишь заблудшую дочь:

Купи же мне, Боже, городскую ночь…

И так же, как ее мама, которую однажды увели двое старавшихся казаться респектабельными парней в штатском, прикрыв глаза, она невольно начала отмахивать рукой заводной ритм. Ей было некого стесняться: развалюха-такси была автоматической – место водителя пустовало. Она сказала себе: здорово диктовать свою волю обстоятельствам, а не наоборот.

О себе она не думала. Просто заставила выключиться область мозга, ответственную за инстинкт выживания. Единственное, что ее тревожило, – боязнь не успеть. Боязнь того, что упрямый Лонгсдейл успеет допросить свидетеля и смыться раньше, чем она доберется до места: на улицах творилось черт знает что. Но она успела. Недвижная пульсирующая метка прочно приклеилась к карте, которая, стоило прикрыть глаза и сосредоточиться, загоралась стараниями ее невидимого помощника.

Проверившись, она вошла в тесную подворотню, где никто не мог ее видеть. Сумочка была неимоверно тяжела – брусок самодвижущейся мины, замаскированный под грязный кирпич, оттягивал плечо. Грета с облегчением избавилась от смертоносного груза, опустив его на край тротуара так, чтобы ничто не мешало мине соскочить на проезжую часть. Любая канава или яма на пути станут для устройства непреодолимым препятствием, и ее миссия провалится.

Она выглянула из-за угла. Мордастый тип скучал, опершись о капот; с противоположной стороны улицу перекрывала тускло блестящая жижа, еще через квартал и без того тесная проезжая часть резко сужалась. Определенно, обратно их автомобиль поедет здесь, чтобы через пару переулков выскочить на оживленную Тандано.

Она сунула руку в сумочку и пощелкала маленьким пультом, указывая цель адской машине. Огонек на пульте зажегся ровным зеленым цветом и «кирпич» едва заметно шевельнулся, выпустив невидимые опорные конечности, одновременно служившие контактами детонатора. Теперь если кому-то придет в голову поднять устройство, дурака разнесет на молекулы.

– Эй, подруга! – окликнули ее. К ней спешила, спотыкаясь на высоких каблуках, ярко размалеванная дамочка с длинными вьющимися волосами. – Это моя территория. Убирайся!

Глаза проститутки были раскрашены столь устрашающе, что занимали едва ли не половину лица. Грета ужаснулась – должно быть, это невыносимо тяжело день напролет хлопать ресницами длиной в добрых полтора сантиметра. Истинный возраст женщины не смог бы определить даже патологоанатом.

– Успокойся. Я не по этому делу, – отрывисто бросила она, на всякий случай запуская программу обаяния.

– Я давно за тобой гляжу! Этот квартал – мой! Я Мануэлю скажу. У него с чужими разговор короткий – враз морду почикает.