Игрушка для хищника (СИ) - Шарм Кира - Страница 20

Нет, блядь, девочка, — ухмыляюсь, — так мужиков не соблазняют. На такой образ может, папик какой-нибудь толстозадый поведется, которым девочек растлевать и раскрепощать интересно. А мы — к другому привыкли. Да и не соблазнишь меня, — я сам выбираю, кого мне хочется. А потом беру.

— Тебя не учили, что в постель к взрослым мужчинам прыгать не очень прилично и безопасно? — почему-то вместо того, чтобы сбросить, наоборот, — сжимаю талию. Тонкая она у нее, как тростинка. И кожа бархатная, так и водил бы по ней ладонью.

Небезопасно, девочка. И для тебя, и для меня — небезопасно.

Потому что уже притягиваю к себе сильнее, зарываясь в твой этот запах одуряющий, — сладкий, нежный, такой будоражащий, — и чувствую, — вот как будто этого запаха твоего мне всю жизнь и не хватало, как будто бы нашел что-то такое, — чего не искал, но которое всегда мне было нужно. Как вода, которую хочется хлестать сейчас в полную глотку. И которой не напьешься.

И хочется в запах этот занырнуть, выпить его, весь забрать, чтобы в поры впитался. Весь его из тебя вытянуть, сколько бы его ни было.

Потому что у меня, — врешь ты, или правда, — но, в отличие от тебя, нет никакой потери памяти. И я не забыл, кто ты и откуда, зачем и почему появилась в моем доме. Не забыл. Только решить пока ничего не могу, творится внутри что-то, что решение принять не дает. Странное.

Сам по себе кулак сжимается, а второй рукой все еще глажу эту сладкую бархатную кожу.

— Ты не можешь сделать мне ничего плохого, — снова улыбается, и волосы со лба мне смахивает назад. — Я знаю. Ты не такой.

Ни хера ты меня, девочка, не знаешь. Ни хера.

А рука, как в дурмане, сжимает ее еще сильнее, еще крепче, — чтоб не только кожей ее чувствовать, чтобы вжать в себя ближе, теснее.

— Ты совсем ничего обо мне не знаешь, — криво усмехаюсь. — И не помнишь.

— Не знаю, — кивает и снова улыбается, как будто ей на Новый Год елку до потолка принесли. — Но чувствую. Здесь, — и руку к груди прижимает. — Я очень волновалась за тебя. Аля сказала, — у тебя воспаление в плече пошло. От огнестрела. Ругалась очень. Матом.

— На всех? — усмехаюсь, представляя себе, как Алька разошлась и всех вокруг гоняла.

— На тебя в основном. Даже я много нового услышала. А это — не так просто, новыми словами меня удивить.

Блядь, — что ж у меня от ее голоса такое тепло по всему телу разливается? Как будто домой попал, — а там все — родное, и ждут тебя, и рады, и пирожками пахнет. Охренеть.

Действительно, — видно, серьезное воспаление пошло, я ж рану так и не обработал по-нормальному. Вот и бред какой-то чувствуется.

— Света, иди к себе, — резко говорю, от такого тона обычно у всех вокруг желание разговаривать пропадает.

Но не у нее, — улыбается только и пальчиками по груди моей проводит.

А меня ведет уже, — окончательно ведет, от каждого ее прикосновения. От дорожек этих медленных по груди пальцами, от мурашек, которыми что-то внутри покрывается.

— А почему Тигр? Из-за татуировки?

И когда только рассмотреть успела? Тигр у меня на боку, от плеча до паха. Она что, тут все трое суток тело мое изучала?

— Откуда знаешь? — срывается что-то опять на хрип. Как будто связки вместе с плечом повредились. А рука уже сама к ее щеке тянется. И снова мурашки по всему телу, под кожу, когда она глаза от моей руки прикрывает. — Не знаешь разве, — нехорошо подглядывать за спящими людьми? Тем более — мужчин незнакомых разглядывать?

— Нууууу. Мы же рану тебе с Алей промывали… И одежду срезать пришлось, — от крови вся задубела.

Пиздец! А она-то тут причем? У Альки, насколько я помню, помощники были. Да и Змей в доме…

— Так откуда? — не сдается и все пальчиками своими водит. Рассматривает, — осмелела, простынь откинула. А я весь в жар под этими руками превращаюсь.

— Тигра когда-то голыми руками убил. Придушил, — и снова — как можно резче, жестче. — До сих пор думаешь, что я добрый? — ловлю ее руку и останавливаю, сжимая. И глазища ловлю взглядом, — сейчас в них появится ужас или отвращение, какие уже видел.

— Наверное, у тебя не было другого выхода, — серьезно кивает, не отводя от меня своих огромных серых глаз. И в них плещется что-то. Грусть?

Да, выхода у меня не было, это верно. Когда тебя в клетку к зверю бросают, остается только самому стать зверем. Еще более лютым. Более злым.

— Ну, почему. Выход есть всегда. Но я предпочитаю убивать, если могу.

Буравлю взглядом, а она, дурочка, так глаз и не отводит. Бледнеет, но продолжает смотреть.

— Я верю, что ты делаешь это по необходимости, — голос почти становится еле слышимым дыханием.

— Не дразни зверя, девочка, — уже почти рычу, безотчетно сжимая ее руку еще сильнее. — Это опасно.

— Ох, — дверь без стука распахивается и на пороге замирает Аля. Несколько секунд смотрит на нас растерянно, а после встряхивает головой.

— Очнулся, — голос становится бурчащим. Ну, как обычно, когда я дров наворочу. — Давай, посмотрю, что там у нас сегодня.

— Я пойду, — лепечет Света и вскакивает. Краснеет?

— Не понимаю, — Аля срывает повязку с плеча. — Ничего уже не понимаю.

— Аля, в человеческом теле мало непонятного. Атлас по анатомии, 9-й класс. Все очень понятно.

— Я о тебе, Арт. И о ней. Что у вас происходит?

— Не надо тебе понимать, Аля. Поверь мне.

— Так… Нарыв еще есть. Но заражения нет, — можешь считать, что в рубашке родился. Свечку поставь, что ли. Думала, мы тебя потеряем.

— Там, Аль, кому свечи ставят — моих давно уже не примут.

— Она от тебя трое суток не отходила. Не спала даже и не ела почти, — заталкивать приходилось. Сама на ногах еле держится, а от тебя не выгонишь. Мне казалось, ты…

— Хватит, Аль. Давай не будем.

— В общем, рану я обработала. Все. Ампулы на столе — два раза в день будешь колоть. Через неделю, думаю, нарывать перестанет окончательно и начнет затягиваться. Никакой физической активности, если руку сохранить хочешь. Никакой, Арт. Постельный режим. И под ним я подразумеваю — в одиночестве.

И уходит, резко крутанувшись на каблуках. Даже спасибо моего не слушает, рукой только машет.

— Артур? — в дверь тут же просовывается мордашка девчонки. И опять улыбается, будто и не было последних слов нашего разговора. — Я тебе бульон принесла. Крепкий. Аля сказала — тебе надо.

Пиздец. Вот кто бы мне еще бульончика принес!

— Иди, Света.

— Я посижу. Пожалуйста. Просто посижу с тобой. Не верится, что ты ожил. Насмотреться хочу. Теперь же все хорошо будет, да?

Ушла бы она. Просто бы ушла. Но — нет. Усаживается рядом и чуть ли не в рот мне заглядывает. И светится, как будто хрен знает какое чудо света увидела.

Ох, не смотри на меня, девочка. Не смотри.

Если и правда память потеряла — то где твои инстинкты?

Человек зверя чувствовать же должен, от опасности отшатываться. Рефлекторно.

А ты, дурочка, сама к тигру в клетку лезешь.

Хочешь проверить, станет ли он кошкой?

Не станет, девочка, никогда не станет.

И прикормить его не получится, — сама добычей и едой станешь.

Но я смотрю в глаза ее доверчивые, открытые такие, — и снова внутри все перекручивается, в фарш перемалывает.

Хрен знает, — врет — не врет, играет — не играет, — а самому погано от того, что сделал. И глаза она мне мозолит, — каждым своим жестом, каждым взглядом этим доверчивым.

* * *

Трое суток.

Гребанных трое суток я валяюсь, и в себя прийти не могу.

Отпаиваюсь бульоном, — и снова проваливаюсь в темноту.

И в темноте — нет тишины, нет отдыха, — взрывы и крики, — разные, девчонки той, которую не уберег, и ее, — мольбы, звучащие гораздо громче. И темноте не отбиться от них, не вырваться, — в воронку закручивают, не выпускают.

Иногда мне чудится, будто по лицу порхают нежные пальчики.

Иногда — будто запах этот сладкий чувствую, — и он заставляет меня вынырнуть, — но только для того, чтобы снова провалиться обратно. Иногда кажется, что под руками чьи-то волосы — мягкие. Но темнота побеждает, и я уже теряю ощущение времени и реальности.