Игрушка для хищника (СИ) - Шарм Кира - Страница 24

И я замираю вдруг, — и новый ток насквозь простреливает.

Волны накрывают, обдают нас выше головы, — а мы будто и не замечаем, дрожим и с ума сходим, вжавшись телами.

Отрываюсь от ее ключиц, голову вверх поднимаю и всматриваюсь в потемневшее серое небо в глазах. Скулы рукам и обхватываю и пью, — пью глаза эти невозможные.

— Не останавливайся, — шепчет, в руку мою вцепившись.

— Пойдем, — будто со стороны слышу свой, совсем чужой хрип. — А то нас здесь накроет.

И я говорю совсем не о волнах сейчас.

Подхватываю ее на руки, в себя вжимаю.

Дрожит вся, маленькая, как котенок, легкая, как перышко.

Хотел бы знать, от чего, — от воды ледяной, от страха, который пережила только что, или…

от того, от чего сердце мое сейчас из груди готово выскочить.

Распахиваю ногой дверь, заношу свою ношу на кухню, — и оторвать от себя не могу. Сердечко ее маленькое прямо в мою грудь так часто бьется, — а я ловлю каждый удар и вместе с ним опять теплом, жизнью наполняюсь. И отпускать ее надо, а только сильнее к себе прижимаю. Кажется, — все рухнет, если оторву от себя. Дом вокруг на куски развалится и на меня ошметками полетит. И придавит своей тишиной оглушающей. На хрен придавит.

— Света, — усаживаю на стол, а сам глаз от нее не отрываю, и еще сильнее прижимаю к себе, пальцами по щеке провожу, — и снова током прошибает. Вот так, — от одного прикосновения. Легкого, на уровне ветерка. — Это все снять надо. Вода ледяная. Заболеешь.

— Надо, — и снова за шею меня к себе ручонками своими маленькими притягивает, губы снова своими губами ищет, — я уже, Артур, заболела. Тобой.

— Не надо, девочка, — до хруста ее запястье сжимаю. — Не надо. Ты бояться меня должна.

Что ж ты тянешься ко мне, глупая? Тянешься, а я даже оттолкнуться от тебя не могу!

— Убегать от меня должна, — вожу, вожу рукой по лицу и дрожу, как пацан от того, как голову запрокидывает, как тянется к пальцам моим. — Я же тебя отпустил. Ты же свободна.

девочка. Бурю пережди — и уезжай. С острова этого, от меня подальше. Уезжай и самому мне свободу отдай, — ведь могу иначе и не выдержать, вцеплюсь в тебя сейчас и уже не отпущу. Уже ведь, как наркоман зависимый, — от запаха твоего, от кожи твоей бархатной, от глаз твоих — живых, настоящих, наивных таких, глупых и таких искренних. Сколько живу, — глаз таких не видел.

— Мне что, самому с тебя это снимать? — поддеваю пальцами кромку ее шортов.

Улыбается, будто во сне, а сама мою футболку на мне вверх дергает, срывает, и ладонями к груди прижимается.

— Ты тоже… — задыхаясь, и грудь вздымается, часто-часто. — Простудишься.

А я даже усмешки не могу из себя выдавить, — смотрю на нее, как загипнотизированный и только воздух со свистом из меня выходит.

— Света…

— Сними… Сними с меня это. Ты. Сам. Пожалуйста, — и сама, руками своими к ремню моему на поясе тянется. Дергает, — задубел мокрый джинс, не расстегивается, а она все дергает и дергает дрожащими руками. И глаз от моих не отводит.

— Хватит, Света. Все. Хватит.

Хватаю ее руки и опускаю на стол. Ступни ее за спиной у себя ловлю, — ледяные, дрожащие. Растереть пытаюсь, а она — дергает, вырывает из рук, снова обхватить меня ногами своими длиннющими пытается.

— Света, ты знаешь, что с тобой было? — уже нависаю над ней, угрожающе, тяжело. Выплевываю слова, как пощечину, — нельзя сейчас иначе, протрезветь нам обоим надо, а иначе — не выйдет.

— Я знаю. Мне Аля сказала. Меня изнасиловали.

— Ты шарахаться от мужчин должна, — прижимаю ее к столу, практически на него опрокидывая.

— Ты… Это другое… — ни капли страха в глазах, ничего, — только блеск и открытость, распахнутость. — Я же не должна теперь всю жизнь… Ты же — другой…

— А если скажу, что это я сделал? — еще больше нависаю, почти впечатываюсь.

— Ты… Нет… Ты не такой… Я доверяю тебе… Все доверяю, — и снова ладонями плечи мои обхватывает, ласкает, — до жара, до треска по коже.

— Так, все, Света, — стискиваю челюсти. Хватит. У тебя стресс и вообще… Не будет у нас ничего. Все закончилось. Вернее, даже ничего не начиналось. Снимай с себя мокрое, я сейчас полотенца принесу. И чай горячий приготовлю.

Сам себя от нее отрываю, — и это в тысячи раз сложнее, чем ее руки отвести. Сам. И трясет меня до рычания бешенного.

Блядь! Откуда в моем доме столько ненужных на хрен вещей под ногами??? Раз сто наталкиваюсь на тумбочки какие-то дурацкие, сшибаю их на хрен, пока до ванной дохожу за полотенцами.

— На, — даже не смотрю на нее, до сих пор так и сидит на столе.

Распахнутая.

Ноги только под стол прижала, а так и опирается на стол локтями. И кожа ее в темноте тусклой белеет. Белыми светящимися шарами грудь светится.

— Света, я не смотрю, — не смотрю, да, но спиной чувствую, и пять чашек разбиваю, пока чайник ставлю. — Или иди к себе. Там переоденешься, ванну горячую прими. Света!

Я сейчас орать на нее начну! Материться и орать! Блядь, — ну, что она вытворяет!

— Тебе тоже надо. Согреться, — всхлипывает. Обиделась, кажется.

— Я другим согреюсь, — с грохотом ставлю перед ней чашку и, подхватив бутылку с виски, ухожу к себе.

Быстро ухожу, как будто убегаю.

От себя? От нее? Неважно. Какая на хрен разница?

И злюсь бешено, безумно, — на обоих.

— Блядь! — луплю кулаком по стене. — Что у нас, на хрен, происходит?

Почему не уехала? Зачем осталась?

Соблазнить Тигра хочет, зверя приручить надеется?

А если не забыла ничего, если притворяется, — то в чем ее гениальный план?

Ручным меня сделать хочет?

Блядь, да каждый, кто хоть что-то про меня знает, — знает и то, что я не для отношений!

Я же ее придушу, дурочку, — рано или поздно придушу ведь!

Взбесится зверь, набросится, — и уже не пожалеет, не остановится, — разорвет!

А если и правда… Забыла все… Если сама, искренне, ко мне просто тянется?

Да ну на хер, — бред это, невозможный! Как ко мне тянуться можно? Мелкая же совсем, — ей бы на ровесников смотреть! Сколько у нас разница? Лет двенадцать?

Ладно, — может, притворяется она, манипулировать мной, может хочет, — и тогда она просто идиотка, жизнь которой весит еще меньше, чем она сама, со всеми косточками. Может, — и не развод это, с ее стороны, — блажь, глупость, хер знает, — допустим. Может, в психике ее такое там что-то переклинилось и она реально меня как что-то доброе воспринимает.

Но я-то! Я-то сам! С катушек чуть не слетел, совсем на хрен голову потерял!

Что там, на скале этой, блядь, было?

Сам же до сих пор не пойму, как оторвался от нее! Будто выключили меня, — выключили все сознание на хрен!

Никогда не дурел от женщины. Сколько их у меня было?

Молоденьких совсем, зрелых, опытных и наивных. Разных.

И пахли они ничуть не хуже и страсть в них огнем горела, извивались и орали, имя мое выкрикивая.

Но головы никогда не терял. Не пьянел. Ни от чего, ни от кого в жизни. Блядь, — даже не думал, что такое реально возможно, — и не в сопливых бабьих мыльных операх, а в жизни, со мной, блядь!

Душ принимаю, а до сих пор трясет всего. И жаром, — не от воды, изнутри, — обдает.

Одиночество мое мне нужно.

То самое. Гулкое. Злое. Холодное.

Мое оно. Для него я создан, а не для всего этого!

И что мне теперь, — самому из собственного дома уезжать, раз ее ни одной метлой не выгнать, а?

И выход к скалам колючей проволокой закрыть, чтоб не лезла, куда не надо. И ток пустить.

Ладно. У девчонки, скорее всего, — просто шок. Чуть не затянуло ее в эту бурю, не умерла чуть.

Завтра ее, наверное, попустит. Обоих нас попустит. Завтра по-другому все уже будет.

* * *

— Опять страшно? — уже почти проваливаюсь в тяжелый сон, когда чувствую на своей груди теплую возню.

Не думал, что придет сегодня. Уверен даже был, что не придет.

Но и не выгнал, наблюдал из-под полуприкрытых век, как осторожно прокрадывается, как стоит надо мной, долго всматриваясь в лицо.