Айя и Лекс (СИ) - Черная Лана - Страница 31

— Мой? С чего вы взяли? — он поскреб пальцем облупившийся кафель на стене. Он не мог быть отцом этого ребенка. Он вообще не мог быть ничьим отцом.

— По сроку. Ей рожать в декабре.

— В декабре… — эхом повторил Павел.

Не в силах стоять, он опустился на табурет. Грудь сдавило раскалёнными цепями, обожгло лёгкие. Сердце стучало и замирало, на короткий миг обрывая его жизнь, чтобы снова зайтись в привычном ритме. Айя обманывала его. Выходит, она давно спуталась с этим докторишкой. Настолько, что тот успел её обрюхатить. Теперь и Павлу стали ясны причины её выбора. Лживая дрянь! Пальцы до скрежета сдавили трубку мобильника. А он ещё себя считал виноватым, что обидел бедную невинную девочку. Невинную, ха! Строила из себя невинность, а сама трахалась с этим. Тварь! А он её святой считал, идиот! Правильно Алина смеялась над ним. Они все одинаковые. И Айя не стала исключением, скорее закономерностью. Яблочко от яблоньки… Кстати, о яблоньке…

Павел криво усмехнулся, доплетясь до кухонного стола и сев на угол столешницы.

— Марина Владимировна, — резко оборвал он пламенную речь женщины, распинающейся о большой любви к дочери. Павел не верил ей. Он давно убедился, что Айя для матери не больше, чем инструмент в покорении очередной вершины. — Извините, я устал и спать хочу.

И отключился, не дождавшись ответа собеседницы. По боку. Пусть хоть подавится собственной желчью, которой сейчас наверняка брызжет — как же, какой-то мальчишка не разделил ее планов! А Павлу было глубоко насрать на ее обиды. Он хотел другого. Сейчас как никогда остро ощущая горький привкус мести на языке. Он отомстит. Лишит ее уверенности и союзника. И тогда Айя узнает, каково это, когда остаешься один на один с целым миром, в котором нет никого, кому бы ты был нужен. А потом она сама приползет к нему. А он вновь заполучит Айю, чтобы дольше насладиться вкусом мести.

Павел, не колеблясь, набрал на телефоне одиннадцать цифр. Ответили сразу, словно ждали его звонка. А может, действительно ждали? Не зря же мать дала именно этот «одноразовый» номер на крайний случай. Вот он и настал.

— Доброй ночи, — уверенно произнёс Павел. — Я хочу сделать заказ…

19

Конец сентября.

— Ты никуда не полетишь, — Лекс обрывает меня на полуслове, с трудом сдерживая рвущуюся ярость. Глаза прищурены, скулы заострились еще больше, пальцы сжаты в кулаки. Да, знаю, из-за моего упрямства у него сдают нервы, но я не могу…не могу отпустить его одного. Слишком часто за последние недели я это делаю. И слишком сильно я устала от чужого города и чужой страны. За эти месяцы я так и не стала здесь своей. И я упорно не понимаю, почему Лекс не хочет, чтобы я возвращалась обратно.

Сегодня этот нерешенный вопрос настиг нас на кухне, когда муж кому-то по телефону пообещал, что прилетит через два дня и сам во всем разберется.

— Да в чем проблема, я не понимаю? — бедром опираюсь о столешницу, кладу руки на округлившийся живот. От нашего спора даже малыш притих. Нейтралитет держит, надо же. А еще пару дней назад, когда я только завела разговор о возвращении домой — во всем поддерживал отца, нещадно пиная меня всеми своими маленькими конечностями. А сегодня тишина вот.

— Вообще никакой проблемы, — разводит руками. — Просто ты остаешься.

— А ты — нет, — договариваю.

— А я — нет, — соглашается Лекс, немного расслабившись. Думает, переубедил? Дудки.

— Отлично. Тогда я полечу одна. А когда прилечу — на развод подам. Как тебе такой расклад, муж мой?

Лекс лицом потемнел и весь подобрался, словно я вот прямо сейчас убегать буду. Может быть и драпанула бы, да только тяжело на седьмом-то месяце.

— Это что еще за бредовые фантазии? — просевшим голосом.

— И ничего не бредовые, — и малыш толкается в раскрытую ладонь, не одобряет мои слова. Ничего. Никуда мы от нашего папочки не денемся. И он от нас. Если только…эта мысль возникает внезапно. Как вспышка. Яркая и настолько мучительная, что дышать становится тяжело. Но расставляющая все по своим местам: его частые отлучки, нежелание брать меня с собой и полное отсутствие секса…сколько уже? Две, три недели? Месяц? Два? Да я уже не помню, когда в последний раз он прикасался ко мне не как к жене или матери его будущего ребенка, а просто как к желанной женщине. Голова идет кругом и все расплывается перед глазами. А сердце, сбившееся с ритма, застревает где-то в глотке, мешая дышать, говорить. Я хватаюсь за горло в каком-то беспомощном порыве и тут же ощущаю сильные руки на талии, плечах, лице.

В черных глазах плещется страх, такой неконтролируемый и жуткий, что мороз по коже.

— Айя, что? Где болит? Что, девочка моя? — он заглядывает в мои глаза, ощупывает и застывает, положив ладонь на мой живот. — Айя? — с надеждой и болью всматривается в мое лицо. И когда наш сын отзывается на его прикосновение ощутимым пинком, а я мотаю головой, зная, что он поймет — все хорошо — Лекс выдыхает и упирается лбом в мой лоб. И взгляд держит, не отпускает. И я вижу, как истаивает страх, оставляя после себя легкую тревогу. Все еще переживает. И от этого щемит сердце, по-прежнему гулко бьющееся где-то в горле. И я по-прежнему ничего не могу сказать.

— Ну и что ты себе навыдумывала, Синеглазка? — спрашивает шепотом, лаская дыханием, поглаживая мой живот горячей ладонью. — Каких ужасов нафантазировала?

Но я лишь упрямо качаю головой. Не хочу говорить. Не хочу облекать в слова свои страхи. А вдруг правда? Страшно узнать эту самую правду. Понять вдруг, что оказалась права.

— Айя, — зовет Лекс, вкруговую наглаживая мой живот. И малышу нравится эта ласка, драться перестает. Он тоже ощущает силу своего папы.

— Ты меня стесняешься? — голос звучит жалко, как и вопрос.

— Что?

Берет мое лицо в ладони, смотрит долго, словно в глазах пытается ответ прочитать.

— Я…я не знаю… — выдыхаю, совершенно растерявшись под серьезным взглядом. — Тебя нет, понимаешь? Последние два месяца тебя просто нет. И я…я тут совсем одна.

— Айя…

Но я накрываю его губы ладонью. Лекс хмурится.

— Я все понимаю, правда. Но мне будет легче это пережить в родном городе. Там у меня хотя бы Леська есть.

— Что пережить, Айя?

Я закусываю губу, удерживаясь от необдуманного ответа. Как же сложно. А Лекс вдруг улыбается широко. И что же смешного я сказала?

— Айя, елки-палки. Нет, я знаю, что у беременных организм кардинально перестраивается и гормоны «играют», но что бы настолько — никогда не думал. Айя, девочка моя, — его губы целуют мои глаза, кончик носа. — Родная моя… Любимая…

Я перестаю дышать, застываю в его руках. Любимая? Как же хочется верить, просто верить. И наплевать на все домыслы и подозрения.

— Любимая? — срывается с губ тихое. И светящийся счастьем черный взгляд развеивает все сомнения. Всхлипываю.

— Ну что опять?

Большим пальцем стирает все-таки скатившуюся по щеке слезу.

— Почему ты не хочешь, чтобы я летела с тобой?

Лекс тяжело вздыхает, берет меня за руку, увлекает за собой, садится на стул и меня усаживает к себе на колени. Обнимает нашего сына, кладет голову мне на плечо. И я спиной ощущаю, как напряжена каждая мышца его сильного тела. Как натянут каждый нерв.

— Потому что на меня открыта охота.

— Охота…

Голос подводит, срывается на середине, стоит услышать последние слова. В одну секунду осознать весь ужас сказанной фразы. Охота…Жуткое слово, с привкусом металла на языке. И сердце в горле застревает. Губу закусываю, чтобы не сорваться. А внутри дрожит все. И дрожь такая, что справиться с ней не могу.

— Айя… — с напором зовет Лекс, обнимая, прижимая к себе, словно защищая, пряча. От кого? От чего? — Айя, успокойся, все хорошо, — медленно, но настойчиво уговаривает меня, словно ребенка.

— Хорошо? — не сдерживаюсь, все-таки всхлипываю. И судорожно пытаюсь дышать, но легкие, словно зажимом передавили — глоток воздуха не протолкнуть. Пытаюсь встать, но Лекс держит мертво, не выпускает. Плечи гладит, живот. И говорит что-то. Но я слов разобрать не могу — в ушах звенит. Только ладони его ощущаю, горячие, надежные. И вдруг понимаю, что не смогу. Без него не смогу. Сидеть здесь и ждать, верить, что он вернется живой и невредимый — не смогу. Умру здесь. Потому что не умею без него жить. Привыкла к нему, проросла. Или он в меня — не разобрать. И когда это случилось — не знаю. Просто вдруг понимаю, что во мне он, в каждой клеточке.