Конец света в Бреслау (ЛП) - Краевский Марек - Страница 28

— Простите, Мок, за это ранее вторжение, — Мюльхауз проткнул в конце концов трубку и прервал молчание. — Надеюсь, что не разбудил мадам Софи.

Мок не ответил и попробовал под небом желток, который имел вкус железа.

— В субботу не было на работе Смолора, — продолжил Мюльхауз. — Знаете почему?

Мок выпил немного свинцового кофе, а оторванные кусочки хрустящей кайзерки, как стальные опилки, ранили ему десны.

— Продолжайте молчать, — вздохнул Мюльхауз и поднялся с кресла. — Помолчите, выпейте водки и вспомните старые, добрые времена… Они уже прошли. Безвозвратно.

Мюльхауз поправил котелок, спрятал трубку в кожаный чехол и лениво встал от стола.

— Адальберт! — крикнул Мок. — Завтрак для господина криминальдиректора.

Затем он сделал мощный глоток кофе и почувствовал странную гармонию вкуса: хорошо сваренный кофе с жженным послевкусием крепкого вина, воспоминание о котором раздражало его желудок.

— Все, что прошло, бесповоротно, — Мок посмотрел на Мюльхауза, удобно расположившегося за столом. — Это наименьшая тавтология, с которой я встречался.

— Сенека сказал это более точно, — перед Мюльхаузом забренчали столовые приборы и тарелки, правильно разложенные Адальбертом. — Quod retro est, mors tenet[14].

— Сенека был слишком умен, чтобы отождествить смерть с забвением. — Мок провел языком по грубому небу.

— Возможно. — Мюльхауз постукал по яйцу ложкой точно так же, как и раньше по чубуку, а кайзерка захрустела в его поломанных зубах. — Но об этом вы уже лучше знаете.

— Да, знаю. То, что прошло, — это не только во владении смерти. Оно также в сокровищнице моей памяти. — Мок закурил папиросу с золотым мундштуком. Дым закружился над столом. — А память, подобно смерти, мы не контролируем. Хотя и не совсем. Совершая самоубийство, я выбираю тип смерти, а борясь, решаю, умру я с честью или нет. Память сильнее смерти, в отличие от нее она не дает никакого выбора и посылает мне под глаза вопреки моей воле образы прошлого. Я не могу стереть память, если не хочу оказаться в психушке…

Мок замолчал резко и раздавил папиросу в пепельнице. Мюльхауз понимал, что наступает момент, несущий эффект необратимости. Либо Мок все расскажет и тем самым освободит Мюльхауза от каких — либо решений, либо ничего не скажет и ему придется заполнить сухой формуляр — последний документ в его полицейских кадровых записях.

— Прошу месячный отпуск без оплаты, герр криминальдиректор, — Мок вращал в пальцах przycinacz do cygar сигары.

— По поводу? — Мюльхауз закончил есть и проглотил остатки кофе, наклоняя голову так резко, как будто выпил стакан спирта.

Наступило молчание. Выбор был у Мока: либо помощь Мюльхауза, либо отставка.

— Я должен найти жену. Она ушла от меня. Сбежала. Может быть в Берлине, — советник сделал свой выбор.

Мюльхауз подошел к окну и кивнул рукой.

— Вкусный завтрак, — сказал он, закуривая трубку. — Но уже надо идти. Советник Эдуард Гейссен не жив.

Мок хорошо знал городского советника Гейссена, человека непорочной честности, который превыше всего любил оперу Вагнера, и каждое заседание силезского Ландтага заканчивалось драматическими призывами к созданию летней оперы.

— Где? — Мок быстро застегивал янтарные запонки.

— В борделе, — Мюльхауз надевал перед зеркалом слишком маленький котелок.

— Котором? — Мок вставлял руки в рукава принятого у Адальберта пальто.

— На Бургфельде, возле старой каретни, — Мюльхауз открывал двери, размахивая вокруг вонючего облака дыма.

— Как? — Мок погладил Аргоса и двинулся по лестнице.

— Кто-то повесил его вниз головой, — Мюльхауз затопал каблуками на деревянных ступенях. — Ногу Гейссена убийца вставил в петлю, сделанную из струны от фортепиано, а другой конец привязал к люстре. Когда Гессену кровь попала в голову, он перерезал подвздошную артерию. Скорее всего штыком. Гейссен истек кровью.

— Где была шлюха Гейссена?

— Рядом. Зарезана тем же штыком. — Мюльхауз пропустил в дверь какого — то лысого господина в очках, который обвел Мока острым взглядом, советник припомнил двукратную вспышку этих очков, когда пытался жену — обернутую вокруг его бедер — втереть в стену коридора, и затем в ту ночь в четверг, когда изнасилованная Софи в панике сбегала, стуча каблуками. Теперь очки блестели от язвительности, презрения и насмешек. Мок, пораженный воспоминаниями, резко остановился на тротуаре.

— Я должен найти свою жену.

Подъехали сани и встали рядом с ними на обочине. Лошадь воняла конюшней, возница — плохо переваренным самогоном. В санях сидел молодой человек в котелке и курил сигару. Нетерпеливый конь бил копытом в замерзший снег.

— Ее найдет кто-то другой, — Мюльхауз указал на человека, сидящего в санях. — Кто-то, кого она не знает.

— Она знает всех, — сказал Мок. — Всех мужчин и всех женщин. Но этого, наверное, нет. Не слышал, чтобы она зналась с педиками.

Мюльхауз взял Мока под руку и слегка подтолкнул его к саням. Молодой человек улыбнулся на приветствие и прижал палец к краю котелка, выдавая военные привычки. Мок отсалютовал.

— Позвольте представить вам, господин советник, — изрек Мюльхауз, — частного детектива из Берлина, господин Райнера Кнуфера.

— Вы живете давно в Берлине? — Мок обратился к детективу Кнуферу.

— С рождения, — Кнуфер первым пожал правую руку Мока и вручил ему свою визитку. — И я знаю этот город так же хорошо, как собственную квартиру. Я найду в нем каждого жучка.

Никто не рассмеялся, кроме детектива Кнуфера. Сани тронулись. Снег затрещал под полозьями, затрещал череп Мока в тисках похмелья. Копыта коня били в его виски, а под веки попал снег, смешанный с солью и песком. Советник, несмотря на крепкий мороз, снял шляпу, помахивал ею и быстры движением схватил Кнуфера за горло.

— Найдешь все жучки? — он посмотрел на Кнуфера оловянным взглядом. — Твою мать, моя жена не жук, который забрался за твои обои.

Мюльхауз дернул его за предплечье. Мок опустился на заднее сиденье саней. Кнуфер откашлялся и выбросил окурок сигары. Старая померанка — ругаясь громко — искала окурок среди замороженных овощей, Мюльхауз держал Мока за руку, а Кнуфер равнодушно наблюдал за бегущей через Августаштрассе дворнягой. Мок уселся поудобнее и начал тереть покрасневшие уши.

— Я найду вашу жену, — сказал сухо Кнуфер. — Говоря о жучке, я, конечно, имел в виду собственную квартиру, не Берлин. Прошу меня простить.

— И взаимно, — ответил Мок. — Что вы хотите знать о моей жене?

— Все равно. В моей практике больше всего дел о пропаже, — он достал из портфеля формуляр, напечатанный на толстой бумаге. — Я составил специальный опросник. Некоторые вопросы личные и трудные, но вы должны на них ответить, хотя бы «не знаю». Прошу также приложить актуальную фотографию жены и все отправить мне в отель «Königshof» на Клаасенштрассе не позднее двух. В четверть третьего прошу мне позвонить. У меня могут быть к вам дополнительные вопросы. Номер телефона отеля на обратной стороне визитки. В три у меня поезд в Берлин.

Сани остановились, пропуская какую-то крестьянскую телегу.

— А теперь прощайте, — Кнуфер выскочил с изяществом, разогнался и, как мальчишка, двинулся длинным скольжением по замерзшей луже около табачной лавки Спингарна, на углу, где обычно разворачивались уличные торговцы. Теперь вместо них было несколько подростков в дырявых каскетах, потных свитерах и войлочных рукавицах. Кандидаты в правонарушители рисовали коньками в танцевальных поворотах тафту катка. Кнуфер приземлился на противоположном краю лужи прямо возле стальной коробки, под которой горел небольшой костер, запертый в железной стойке. Детектив полез в карман пальто, а продавец открыл крышку коробки и извлек из кипящей воды толстую сосиску, которую вручил Кнуферу прямо в руки.

— Эти ребята не должны быть в школе? — спросил Мюльхауз, глядя на часы.

— Я не знаю. Но я знаю, что они предпочитают быть на катке, чем под руководством учителя или пьяного отца. — Мок вытащил из кармана пальто шерстяную повязку и надел ее на уши. — Вы знали обо всем. Поэтому сразу и прибыл из Берлина храбрый детектив. Это случилось всего несколько дней назад. Моя жена сбежала от меня, а тут уже этот Кнуфер… Как господин директор узнал?