Конец света в Бреслау (ЛП) - Краевский Марек - Страница 44

44

Мок даже не пытался вспомнить название книги. Он не собирался использовать ненужную память. Он подошел к столу Хартнера и набрал номер полицайпрезидиума. Телефонист связал его с Элерсом. Прошло много времени, прежде чем Элерс нашел на столе Мока акты по делу Гельфрерта. Он быстро удовлетворил любопытство своего шефа. Мок не клал трубку. Он посмотрел на книгу, которую изучал Хартнер, и прочитал вслух ее название.

— «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса?

— Так и есть. Вот эта книга, — услышал он в трубке голос Элерса. — Господин советник, я нашел на вашем столе акт из отдела нравов в отношении религиозных сект…

— Ты мне его принеси вместе со своим рапортом, — Мок повесил трубку и улыбнулся Хартнеру. — Если бы этот Домагалла был так же быстр в бридже…

Вроцлав, четверг, 19 декабря, десять вечера

Мок перестал оценивать результаты своих пятичасовых исследований. Хартнер налил в большие бокалы вишневку от Купферхаммера и передал один из них Моку.

— Вы были правы. Выпьем за знания, которые мы приобрели.

— Мы много знаем о давних преступлениях, которые этот шарлатан обсуждает в своих проповедях, — Мок подошел к окну и кинул взгляд в темный надодранский пейзаж. Ему казалось, что он слышит треск льдин о столбы Песчаного моста. — Однако мы не знаем, как с ним поступать. Или его закрыть, или ждать его движение. Я уверен на сто процентов, что наш русский князь имеет неопровержимое алиби. Но у меня нет уверенности в ряде различных мелких вопросов. Например, как это возможно, что в Городской библиотеке дают напрокат обычному читателю старопечатную книгу восемнадцатого века, каким является «Antiquitates Silesiacae»…

— Простите! — воскликнул Хартнер и вылил в пустой желудок содержимое стакана. — Забыл вам сказать… Вы были очень заняты рапортами своих подчиненных, когда дворник Марон передал мне сообщение, принесенное с курьером, директора Городской библиотеки, Теодора Штайна. Директор поясняет, что некоторые читатели, которые представляют какие-то учреждения, могут за высокий залог заимствовать старопечатную книгу.

— Это хорошо, — буркнул Мок. — Но каким залогом мог располагать алкоголик Гельфрерт и какое представлял учреждение?

— Директор Штайн отвечает только на второй вопрос. Гельфрерт был секретарем Общества любителей Силезской родной земли.

— Очень мило со стороны директора Штайна, что захотел это проверить.

— Не только это захотел проверить, — воодушевленный Хартнер вливал в себя еще один бокал. — Он прислал мне также список членов этого общества (так совпало, что он является его председателем) и выписку из реестра должников…

— Да? Я слушаю вас, доктор. Прошу, продолжайте дальше…

— Из нее следует, что перед Гельфертом с произведением Бартесиуса ознакомились восемь читателей. Все они носят странные имена…

— В чем заключается их необычность?

— В том, что это имена исторических деятелей.

— С удовольствием ознакомлюсь с этими именами.

— Может, вы, дорогой советник, ознакомитесь также с их ликами. Все они находятся в Леопольдинском зале нашей альма-матер…

— Не понимаю, — Мок покачал бокалом и наблюдал, как капли водки стекают на широкую ножку. — Я сегодня слегка хворый, слегка грустный, слегка усталый… Прошу вы говорить яснее.

— Какой-то читатель или читательница заимствовали в читальном зале «Antiquitates Silesiacae» Бартесиуса и не вписали в реестр свои собственные имена, а имена выдающихся ученых и благодетелей нашего университета, имена персонажей, чьи портреты находятся в Леопольдинском зале. Разве что действительно те читатели так звались… Кажется, что в прошлом году в читальный зал Городской библиотеки приехали Кранц Венцл, Питер Канисиус, Йоханн и Карл Carmer фон Хойм, — Хартнер подошел к Моку и смотрел минуту на несколько черных птиц, которые стояли на быстро плывущей плоской льдине. — Завтра у вас будет много дел до доклада градоначальнику, если Мюльхаузу и вам удастся с ним встретиться. Ну, выпейте в конце хорошего дня, в котором так много удалось установить…

— Думаю, что завтра мы оба будем проводить доклад бурмистру. У нас в конце концов эта свинья, — тихо сказал Мок, протянул руку Хартнеру и, не тронув водки, покинул кабинет директора.

Вроцлав, пятница 20 декабря, восемь утра

Слуга Мока Адальберт Гозолл и его жена Марта одеты сегодня были празднично, чтобы — как Адальберт сказал Моку при пробуждении — отпраздновать счастливое возвращение своего работодателя к здоровью. Старый камердинер влез в слегка потрепанный фрак, на ладони натянул перчатки, а его жена обернулась десятком силезских юбок. Завтрак подавали в молчании, а страдавший бессонницей Мок также молчал и наполняла желудок — вопреки его явным протестам — штруделем с яблоками. Мирту интересовал аппетит господина, Адальберта — собственный карман, который работодатель заполнил минуту назад тем ежемесячной выплатой, а Мока — аскетичный вид квартиры, лишенной вчера по его приказу всего, что напоминало бы о Софи. Советник проглотил последние глотка кофе и вышел в прихожую. С помощью янтарной ложки обул туфли, принял от Адальберта пальто и шляпу, стоял перед зеркалом и долго уминал и разглаживал поля, чтобы придать головному убору правильный вид. Под мышку сунул портфель своего слуги, заполненную документами и выпечкой Марты, миновал большой мешок, в котором находилась его собственная папка, подаренная ему когда-то Софи, и вышел из квартиры. У особняка стояли уже заказанные Адальбертом сани, а фиакер разговаривал с газетчиком, который потоптывал дырявыми ботинками по ледяному тротуару. Изогнутый козырек каскета обнажил зеленоватое лицо мальчика. Мок взял у него экземпляр «Последних новостей Бреслау», а в награду дал ему пятимарковую монету и выпечку Марты. Не слушая слов благодарности, он вскочил в сани и опустился на твердое сиденье. Пронзительная боль в шее напомнила ему через миг наличие вероломных жен и дворников и хирургов, спасающих людские жизни. Возница пригладил внушительные усы и хлопнул кнутом с таким размахом, как будто хотел изгнать из него все печали этого мира. Мок, спрятанный за газетой, начал поиски информации о преступлениях, истории города и русских аристократах. Вместо этого он нашел новости о сегодняшнем заседании Sepulchrum Mundi, о немецко-польских переговорах по договору о двусторонней торговле и о голоде в Китае. На информационной заметке о лекции фон Орлоффа прервал его возница. Они стояли перед дворцом Хацфельдов, в котором находилась штаб-квартира Силезского Регентства. Мок потянулся к карману, вручил извозчику столько же, как за четверть часа газетчику, и подождал сдачи. Когда он получал залепленные жиром монеты, рот извозчика раскрылся и из-за сломанных зубов донеслись до Мока слова упрека:

— А тому вы дали такие чаевые… Холодно, господин, и до дому далеко…

Советник, преодолев отвращение, наклонился к извозчику и прошептал:

— Тот наверняка пропьет все, а ты вложишь деньги?

— Во что, господин? — шелохнулись пышные усы.

— В новые чулки с подвязками для своей дочери, — Мок крикнул сквозь снег и вошел во дворец.

В холле стоял Мюльхауз и при виде Мока взглянул на часы.

— Вы пунктуальны, — сказал он вместо приветствия. — А этот ваш Хартнер?

— Он опаздывает расчетливо и регулярно. Всегда пять минут. В этот раз, однако, на час.

Они молчали. Оба знали, что силезский правящий градоначальник фон Шрёттер скорее найдет понимание для слабостей Гейссена, чем аристократической непунктуальности Лео Хартнера. Мок был прав. Хартнер и секретарь фон Шрёттера не опаздывали. Прилизанный чиновник спустился в холл и пригласил их церемонно в кабинет градоначальника. Мимо них проходили занятые сотрудники — обеспокоенные секретарши и менее или более важные особы, ищущие напрасно счастья в столице Силезской провинции. Кабинет фон Шрёттера был наполнен гданьской мебелью. Градоначальник приветствовал их не менее церемонно, чем его ассистент, и — оправдываясь сессией силезского Ландтага — попросил возможно быстро перейти к делу. Мюльхауз принял это близко к сердцу и попросил Мока представить дело «календарного убийцы».