Рот, полный языков - Ди Филиппо Пол - Страница 169

Естественно, ответа я так и не нашел, Потому засунул вопрос в долгий ящик.

Вскоре мы очутились на берегу, напротив колонии Речное Устье, в шести кварталах к югу от Оук-Стрит-бич, где играют на жаре в баскетбол беззаботные транши.

Мы с Шарман стояли на низком органобетонном пирсе с эмблемой КЕ — он предназначался для служебных нужд: парковка транспортных средств, кормление Едоков и тому подобное. Я показывал на жилище Едока. Оно было совсем рядом, в полуклике от берега.

Озерная рябь сильно блестела. Притеняя глаза, Шарман сказала:

— Ух ты, какой здоровенный! Между прочим, я здесь еще ни разу не была. Все равно что жить в Нуэво-Йорке — и не увидеть Тиви-Сити. Из чего сделано, из камней?

— Камни, грязь, деревья, плавник, сломанные автомобили. Что Едоки собрали в озере, то и пошло в дело. Строители они просто классные.

Сказал я это, гордясь по праву, моим подопечным пою я славу. Долго я был при Едоках радетелем, знаю цену их добродетелям. Хорошие это помеси — честные, непритязательные, ответственные. А я их вдобавок считал красивыми — что бы там ни говорили скептики.

А ведь — подумать только — не будь теракта, не было бы появления Едоков, как свершившегося факта! Так бы и жили создания эти только в лабораторном проекте.

Двадцать лет назад БВО подвергся нашествию мутировавших водорослей. Самым первым захватчиком был видоизмененный канадский рдест Elodea canadensis, интродуцированный в фарватер реки Святого Лаврентия. По части воспроизводства он легко заткнул за пояс «папашу» — ему понадобилась всего лишь неделя, чтобы удвоить свою биомассу. Применив довольно простую хемокомпьютерную технологию, егеря БВО прекратили распространение рдеста-мутанта, но биорегион тут же был атакован еще более агрессивной водорослью — тысячелистником-аллигатором. Ее тоже прикончили, но это были только передовые части большой напасти.

Следующей проблемой стала печально известная помесь водяного гиацинта и сальвинии плавающей.

Через несколько дней весь БВО стал зоной бедствия и оказался под ЧП-колпаком.

Сегодня соплюхи вроде моей сестры, родившейся позже катастрофы, могут не верить в способность маленького неядовитого цветущего водяного растения причинить чудовищные убытки. А я не только в учебники заглядывал; в моей детской памяти запечатлелись огромные массы плавучей растительности.

Гиасальвиния (так ее назвали впоследствии) удваивала массу через каждые два дня, новые растения отделялись от своих вегетативно размножающихся родителей и уплывали колонизировать девственную территорию.

Водоросль собиралась в гигантские плоты, до двух метров толщиной, и вскоре покрыла весь БВО. Растительность мешала судоходству, опутывала трубопроводы, по которым подавалась промышленная химия и питьевая вода, и даже способствовала наводнениям, вытесняя водяные массы. Когда начали гнить старые и коротко-живущие растения, они поглощали свободный кислород, отчего задыхались рыба и фитопланктон. Как ужасно при этом воняло тухлятиной! Да вдобавок ковры водорослей великолепно служили для размножения комаров, а те кусались будь здоров!

Чтобы ликвидировать эту угрозу, пришлось собрать войска биорегуляции со всего Союза. Прежде чем они добились успеха, массы генетически идентичных растений вошли в мировую историю.

В этой борьбе у нас было чудо-оружие — Едоки. Выращенные в спешке, но с умом, из нутрий и ламантинов, и, естественно, человеческих зародышевых линий (которые всегда так волнуют горлопанов), гиасальвиниядные Едоки (другие названия: ламантрии, нутрантины, озерные коровы) распространились по терпящей бедствие экосистеме со всей быстротой, на какую только были способны их производители: «Инвитроген», «Призм», «Биоцин» и «Каталитика».

Кризис был преодолен, но Едоки остались — защищать БВО от грядущих напастей. Великие Озера они называли своей родиной. И, где бы они ни плавали, всегда возвращались, привязанные невидимой нитью пищевого снабжения, к своим берегам. И там их встречал Кормилец, такой как ваш покорный слуга, скромный трудяга диет-поводка.

— Как ты добиваешься, чтобы они подплывали? — спросила Шарман, как мне показалось, с неподдельным интересом.

— А вот так.

Я вынул карманкомп и набрал личный код. Опустил машинку в воду, где она принялась испускать ультразвуковой призыв.

Через несколько минут появился первый Едок.

Большой Едок. Глава колонии. Он был в полтора раза крупнее любого нутрантина и вдвое умнее. И только ему полагалась речевая приспособа.

Из воды вылетела мохнатая бурая торпеда. Большой Едок обрызгал нас с головы до ног — так он всегда здоровался, — и Шарман завизжала.

Он ухватился за пристань ловкими пальцами, но туловище осталось в воде. По морде озерной коровы сбегали ручейки. Уши и челюсти у нее были впечатляющие — генные инженеры не даром ели свой хлеб.

— Корби, — ухмыльнулся Большой Едок. — Как поживаешь?

Я дотронулся до скользкого маслянистого меха.

— Спасибо, Большой, все у меня в порядке. Как твоя хозяйка, как детеныши?

— У нее все хоро-шо. И у мелких хоро-шо. Мы караулим. Мы спим. Мы строим. Жизнь хоро-ша.

— Рад это слышать.

Шарман опустилась рядом со мной на корточки,

— А можно… Можно его погладить?

— Конечно. Большой Едок, это моя сестра Шарман.

— Шар-ман. Здрав-ствуй.

Сестра инстинктивно нашла и почесала любимое местечко Большого Едока, за ушами. Она как будто вернулась в невинные хроногоды.

— Ах, какие мы мяконькие да пушистенькие… Я не удержался:

— А мне казалось, у вас, Тараканов, млекопитающие не в чести…

Шарман тут же взъелась:

— Мы людей ненавидим, привилегированную расу. А бедненькие помеси ни в чем не виноваты, это вы их такими сделали. Мы солидарны со всеми угнетенными существами! И наступит день, когда…

— Когда что? Шарман не ответила.

— Демагогию порешь — в точности как этот маньяк, Чокнутый Кошак. Вот погоди, кто-нибудь стуканет — попадешь в кутузку.

Шарман встала:

— А мне плевать. Мы готовы сражаться за то, во что верим.

Большой Едок оборвал наш спор:

— Кор-би, зачем ты поз-вал меня?

— Ах да. Пора новую пилюлю пробовать. — Я открыл полученный от капитана Озтюрка пакет.

Большой Едок удивился:

— Поче-му сей-час? Мало дней про-шло.

— Сам знаю, что мало. Это особенная таблетка. Защита.

— За-щита? — Большой Едок взъярился: — Кто хочет зла стае?

— Бешеная помесь. — Я пропустил мимо ушей возмущенное фырканье Шарман.

Подумав, Большой Едок решил:

— Я дру-гих приве-ду.

Он исчез под водой, а мы с Шарман остались ждать. Вскоре подвалила стая Едоков.

Большинство Кормильцев — лентяи, они просто сигналят о доставке таблеток и выкладывают их на пирсе — по одной на каждую озерную корову. И если кто-нибудь не получит свою порцию или ошибка в программе вскоре вызовет смерть от внутренних кровоизлияний и тахикардии, Кормилец переживать не будет. Да и чего переживать из-за каких-то помесей? Всегда можно новых наделать.

Но это не по мне. Я своих подопечных всегда кормлю в индивидуальном порядке. К работе отношусь ответственно.

И вот, пока Большой Едок чинно наблюдал издали (он всегда получает дозу последним, заботится о том, чтобы никто в стае не остался обделенным), я одну за другой побросал новые таблетки ламантриям. А они появлялись, проглатывали и исчезали, и казалось, этой демонстрации усатых морд не будет конца.

Я покормил уже половину стаи (двадцать минут, пятьдесят ламантрий), как вдруг заметил краешком глаза молоденькую озерную корову, она приблизилась к Большому Едоку и что-то ему пропищала. Он выслушал и подплыл к пирсу.

И тут произошло нечто немыслимое — Большой Едок ударил меня по ладони, и оставшиеся таблетки полетели в воду.

— Пло-хие таб-летки, — заявил он. — Ко-ровы будут без ума.

— Чего? — растерялся я. — Ты что имеешь в виду?

— Ко-ровы не поплы-вут домой. Поплы-вут на Восьмую ста-нцию.

Восьмая станция — один из искусственных островов, насыпанных в озере Мич в разгаре войны с гиасальвинией. Он уже много лет заброшен, там ничего интересного нет, кроме многочисленных граффити в одном местечке, где в хорошую погоду устраивают пикники.