Избавление - Дики Джеймс - Страница 45

И я резанул. Внутри все прыгнуло от боли, меня затошнило, но я резал все глубже. Лес, воздух завертелись вокруг меня, а со всех деревьев прямо мне в лицо ринулись черные бескрылые птицы. Я перевернул нож изогнутой стороной лезвия к ране и нажал на него обеими руками. Почувствовал, как лезвие заскрипело по металлу стрелы. Все, сказал я себе, больше не могу. Не буду больше себя резать, даже если мне придется, ухватившись за древко, просто выдирать стрелу из себя. И пусть при этом я разорву себя надвое. Камень подо мной был залит кровью. Я ощупал разрез, чтобы определить, оголилось ли древко. Нож выпал из руки и звякнул о камень. Я потянул за стрелу, и в ране что-то изменилось. В следующее мгновение окровавленная стрела оказалась у меня в руках, а из бока потекло, полилось на камни. Все еще держа стрелу в руках, я сначала согнулся, прижимаясь к камням, а потом поднялся на ноги.

Такого чувства свободы, освобождения еще никто никогда не испытывал. Сами по себе боль, кровь уже были свободой. Я поднял нож, отрезал один из рукавов – весь рукав, прямо от плеча – и затолкал нейлон в рану; затем отрезал от правой штанины длинную полосу и обвязал себя вокруг талии. Во мне все ныло и все пело. И мысли мои подчинились этим двум состояниям. Смогу ли я двигаться? Сможешь – ведь тебе ничего другого не остается.

Идти было неудобно и странно; я шел как-то боком, но передвижение оказалось возможным. Я подошел к краю обрыва; стена в этом месте была почти вертикальной. Байдарки я не увидел – должно быть, она уже давно проплыла мимо. Ну что ж, плохо, но ничего не поделаешь. Я подожду немного, попытаюсь найти человека, которого подстрелил, закопаю его или попробую избавиться от него каким-либо другим способом. А сам буду думать, как отсюда выбраться.

Я вернулся к тем камням, на которые пролилась моя кровь, и забросал кровавые пятна песком и землей – если мне и удалось присыпать все следы, то, по крайней мере, кровь не блестела так ярко. Больше своей крови я не намеревался оставлять в этом лесу – все остальные кровавые следы должны уже быть не моими.

Я пошел к тому месту, где некоторое время назад стоял и ползал подстреленный мною человек. Кровью были забрызганы многие камни, а в том месте, где он изрыгал кровь потоком, ее была целая лужа. Я посмотрел в сторону леса и стал припоминать – что я знаю об охоте на оленей с луком и стрелами. После того, как олень ранен стрелой, нужно подождать с полчаса, а потом следует отправиться на поиски, выслеживая его по следам крови. Сколько времени прошло с того момента, когда я выстрелил из лука, я не знал. Но судя по тому, что я успел увидеть, раненый не мог уползти далеко. Он должен быть где-то совсем близко. Я опустился на четвереньки и пополз по следам крови.

Там, где кровь капала на песок, ее следов почти не было видно – песок ее тут же поглощал. И я сразу понял, что все, что с ним происходило – если мне вообще удастся это выяснить, – расскажут мне только камни. Он двигался в сторону леса – а куда еще он мог бы ползти? Когда следы крови это подтвердили, уверенность, что я быстро найду его, окрепла. Я двигался от камешка к камешку – они сообщали мне направление движения.

У первых деревьев я нашел многозарядную винтовку, которая казалась плоской, длинной, совсем неуместной среди сосновых иголок. Я не стал ее трогать и взял в руку нож. Я по-прежнему двигался на четвереньках; там, где я останавливался, высматривая следы его крови, с меня скатывались капли собственной. Один раз мне даже пришлось немного вернуться назад и отыскать его следы – я не мог различить, где была его кровь, а где моя. Кровь из моей раны стекала на живот, заливала ткань комбинезона в разных местах и капала на землю. Но никакой слабости я пока не ощущал. Интересно, сможет ли кровь вообще свернуться в такой большой открытой ране? Часть моего бока почти потеряла чувствительность. С тех пор как я вырезал из себя стрелу, я стал прижимать к тому месту локоть и делал это уже рефлекторно; казалось, я всю жизнь только так и передвигался – с локтем, крепко прижатым к боку. Я решил, что еще какое-то время продержусь, а далеко не загадывал. Меня интересовал лишь следующий камень на моем пути: моя или не моя кровь на нем?

В лесу передвигаться было сложнее. Там было еще темно, но следы крови я различал, а когда ее не видел, то мог определять на ощупь. В некоторых случаях я даже находил ее по запаху. Я попытался снова – в последний раз – думать так, как думал подстреленный мною человек. Я попал ему прямо по центру груди, где-то у самого основания шеи, а может быть, даже в самую нижнюю часть шеи. Он умирал, у него уже не было оружия; возможно, стрела перерезала ему яремную вену. Единственное, что меня беспокоило: не полз ли он в какое-нибудь определенное место, или – что еще важнее – к кому-нибудь, кто ожидает его где-то в лесу? Я считал, что это очень маловероятно, но полной уверенности у меня не было.

И мне обязательно нужно было его найти. Если не я, то кто-то другой мог наткнуться на него, и если такое случится, нам всем конец, в том или ином смысле. По меньшей мере, придется что-то объяснять, давать показания, ходить в суд, нанимать адвокатов – в общем, тогда на нас обрушится все то, чего мы пытались избежать, когда Льюис убеждал нас закопать тело в лесу, в лопухах...

В лесу я передвигался уже на ногах, но с высоты моего роста мне было трудно различать следы крови, и я снова опустился на четвереньки. Я двигался как собака по следу, держа нож в зубах, продираясь сквозь кусты. Наконец, я выбрался на поляну шириной метров в пятьдесят. Шум реки здесь был почти не слышен – до меня доносилось лишь далекое, невнятное бормотание, и с каждым новым листочком, который оказывался между мною и рекой, оно все больше приглушалось.

Я потерял след, крови не видел. Голова не поднималась; я чувствовал дурноту, хотя особой слабости при этом не ощущал. Главная проблема заключалась в том, что я не мог ясно мыслить. Но я знал, что мне обязательно нужно снова отыскать следы его крови – иначе все будет потеряно.

Я поднялся на ноги и вышел на середину поляны. Смертельно раненый человек не будет продираться сквозь кусты. Если он ползет в каком-то определенном направлении, то будет стараться двигаться по открытым, не заросшим кустарником местам. Но даже если он ползет куда глаза глядят – все равно будет стараться избегать чащи. Его здесь, на поляне, нет. Проползал ли он здесь вообще? А если да, то по краю или прямо по центру? А мог ли он вообще двигаться прямо? Я пошел к дальнему краю поляны, собираясь осмотреть каждый листик на каждом кусте; стал медленно переходить от одного куста к другому. Кругом пробивались лучи восходящего солнца; пятнышки света нервно шевелились на усыпанной иголками земле; какое-то место удостаивалось, по непонятной причине, яркого освещения, а потом, когда ветер слегка раскачивал верхушки деревьев, пятно света немного перемещалось в сторону. Когда я уже обошел половину поляны, двигаясь по ее краю, один из солнечных лучей прыгнул в сторону, что-то высветив. Это был камешек, размером с теннисный мячик, – он выглядел так, будто его в спешке выкрасили, и целую минуту я соображал (а голова у меня становилась все тяжелее), что бы это могло значить. На этот раз я был уверен, что окрасила его моя кровь. Ты тут не проходил, повторял я себе сквозь зубы, все еще сжимавшие нож, тебя здесь еще не было. И я направился к красному камешку.

Наверное, в том месте он потерял всю ту последнюю кровь, которая позволяла ему хоть как-то двигаться. Через несколько шагов вглубь леса от поляны я обнаружил кровь на листьях у самой земли – наверное, он припадал тут к земле. Я подумал, не опуститься ли и мне на четвереньки и снова, по-собачьи, начать обнюхивать кровь. Но вероятность того, что он тоже где-то ползет на четвереньках, заставила меня предпочесть вертикальное положение. И я остался стоять, хотя и согнувшись и прижимая локоть к ране, будто опирался на нее, удерживая свою собственную кровь.

Я взглядом прошелся по земле, покрытой листьями, иголками и камнями. И метрах в двадцати увидел нечто, тюком лежащее у подножия мертвого дерева. Это мог быть куст или большой камень – но с первого взгляда я понял, что это ни то, ни другое. Это нечто не двигалось – пятна света бегали по нему, и оно казалось не полностью неподвижным, а одушевленным, в том же смысле, как и все остальное з лесу кажется одушевленным. Я подошел к нему совсем близко. И это нечто оказалось человеком, лежащим лицом вниз, ухватившимся за один из корней мертвого дерева. У него были длинные, тонкие и грязные пальцы, вся его спина была залита кровью. Некоторое время я стоял неподвижно – не мог заставить себя взяться за то, что мне теперь предстояло сделать. Его мозг и мой разъединились, распались, и в каком-то смысле мне было жаль, что он ушел от меня. Никогда раньше мне не приходилось решать проблемы жизни и смерти подобным образом; срастаться мыслями с другими мне не придется. Я просто стоял над ним, без движения, смотрел на него и дышал сквозь нож.