Барнеби Радж - Диккенс Чарльз - Страница 116

Через секунду они понеслись галопом, поднимая густое облако пыли, летя вперед так, как бывает только во сне.

Хорошо, что добрый конь Хардейла знал дорогу, ибо хозяин его во время этой скачки ни разу не осмотрелся кругом: он ни на мгновение не отрывал глаз от далекого зарева, к которому они мчались, как бешеные. Только раз он сказал тихо: «Да, это мой дом», а затем уже не разжимал губ всю дорогу. Когда они проезжали в темных и небезопасных местах, он не забывал придерживать Дэйзи, чтобы тот не свалился с седла, но делал это, на поворачивая головы и по-прежнему не отводя глаз от огня впереди.

Путь их был довольно опасен, ибо они мчались сломя голову не проезжей дорогой, а напрямик, пустынными проселками и тропами, где колеса фургонов оставили глубокие колеи, где узкая дорога была зажата между изгородями и канавами, и высокие деревья, сплетаясь над нею ветвями, не пропускали ни луча света. Но конь нес их вперед и вперед, не останавливаясь, не спотыкаясь, пока они не очутились перед «Майским Древом» и отсюда ясно увидели, что пожар уже догорал, словно огню не было больше пищи.

– Войдем на минуту, только на одну минуту, – сказал мистер Хардейл. Он помог Дэйзи сойти, затем соскочил сам.

– Уиллет! Уиллет! Где моя племянница и мои слуги? Уиллет!

С этим отчаянным криком он вбежал в дом. Увидел хозяина, связанного и прикрученного веревками к стулу, разоренную, разграбленную комнату. Нет, здесь никто не мог укрываться!

Мистер Хардейл был сильный человек, умевший владеть собой и сдерживать свои чувства. Но, хотя он видел зарево и понял, что его дом, вероятно, разрушен до основания, стерт с лица земли, ему только в эту минуту ясно представилось, что его ждет, – и он не выдержал: закрыл лицо руками и отвернулся.

– Джонни, Джонни! – лепетал Соломон. Этот простодушный человек плакал, не скрываясь, и ломал руки. – Дорогой старый Джонни, какое горе! Подумать только, до чего мы дожили! Увидеть вашу гостиницу в таком состоянии!.. Мистер Хардейл… И старый Уоррен тоже… Ах, Джонни, как это тяжело! Указав на мистера Хардейла, Соломон Дэйзи облокотился на спинку стула, к которому был привязан Уиллет, и громко зарыдал у друга на плече.

Пока Соломон говорил, старый Джон был нем, как вяленая треска, и только бессмысленно таращил на него глаза. Судя по всему, он совершенно не сознавал, что делается вокруг; но когда Соломон умолк, Джон устремил свои большие круглые глаза туда, куда смотрел причетник, – и, должно быть, в мозгу у него забрезжила смутная догадка, что кто-то пришел его навестить.

– Вы нас узнаете, не так ли, Джонни? – сказал Соломон, ударяя себя в грудь. – Я – Дэйзи, ну, вспомните… церковь в Чигуэлле… звонарь… а по воскресеньям у алтаря… Ну, вспоминаете, Джонни?

Мистер Уиллет несколько минут размышлял, затем пробормотал без Всякого выражения:

– «Тебя, бога, хвалим…»

– Вот, вот, оно самое! – торопливо подхватил Соломон. – Это я и есть, Джонни. Теперь вы пришли в себя, да? Ну, скажите же, что вы целы и невредимы!

– Цел? – протянул мистер Уиллет таким тоном, словно хотел сказать, что это его личное дело. – Невредим?

– Они не обижали вас? Не пустили вход палки, или кочергу, или другие тупые орудия, а Джонни? – допытывался Соломон, в сильной тревоге посматривая на голову мистера Уиллета. – Не били вас?

Джон сдвинул брови, опустил глаза с таким видом, словно решал в уме какую-то арифметическую задачу, затем поднял их к потолку – казалось, решение не давалось ему, – затем оглядел Соломона с головы до пряжек на башмаках и медленно-медленно повел глазами вокруг. Вдруг из них выкатились две большие, мутные, свинцовые слезы, и, мотнув головой, Джон сказал: – Если бы они оказали мне такую милость – убили меня, я был бы им очень благодарен…

– Полно, полно, Джонни, не говорите таких вещей! – захныкал его маленький друг. – Конечно, все это очень тяжело, но не до такой уж степени, нет, нет!

– Взгляните, сэр, – воскликнул Джон, обратив печальный взгляд на мистера Хардейла, который в это время, опустившись на одно колено, поспешно распутывал на нем веревки. – Даже «майское древо», старое, безгласное древо смотрит на меня в окно, как будто хочет сказать: «Эх, Джон Уиллет, Джон Уиллет, пойдем-ка с тобой, брат, да нырнем в ближайший пруд, если он достаточно глубок! Потому что для нас на этом свете все кончено!»

– Перестаньте, Джонни, ради бога! – закричал Соломон, потрясенный мрачным направлением мыслей мистера Уиллета и замогильным голосом, каким он говорил о «майском древе». – Будет вам!

– На вас свалилась большая беда, и потери ваши велики, – сказал и мистер Хардейл, нетерпеливо поглядывая на дверь. – Но я сейчас не в состоянии вас утешать, да и не время. Раньше, чем я уйду, скажите мне одно, и постарайтесь отвечать ясно, умоляю вас! Видели вы Эмму? Знаете что-нибудь о ней?

– Нет, – отвечал мистер Уиллет.

– Никто здесь не был, кроме этих собак?

– Никто.

– Может, они с божьей помощью успели уехать до всех этих ужасов, – сказал мистер Хардейл. Волнение и нетерпеливое желание поскорее очутиться в седле мешали ему спокойно распутывать искусно завязанные узлы, и он не успел еще развязать ни одного. – Дайте нож, Дэйзи!

– А не видели вы, джентльмены, – произнес вдруг Джон, осматриваясь с видом человека, потерявшего носовой платок или другую мелочь. – Не видел кто из вас тут гроба?

– Уиллет! – ахнул мистер Хардейл. А Соломон уронил нож, и все его тело сразу обмякло. Он мог только пролепетать: «Господи!»

– Я потому это спрашиваю, – продолжал Джон, ни на кого не глядя, – что недавно сюда заходил покойник и ушел в ту сторону. Если он принес с собой свой гроб и оставил его тут, я могу сказать вам чье имя написано на дощечке. Ну, а если гроба нет, – значит, не о чем и толковать.

Мистер Хардейл слушал его, притаив дыхание, и не успел Джон договорить, как он вскочил на ноги и молча потащил Соломона Дэйзи к двери. Мигом взлетел он в седло, посадил за собой Соломона и стрелой помчался туда, где еще сегодня днем солнце освещало великолепный дом, а сейчас на его месте осталась лишь груда развалин. Мистер Уиллет поглядел им вслед, прислушался, осмотрел свои руки и ноги… Убедившись, что он все еще не развязан, он не проявил ни огорчения, ни гнева, ни удивления и впал в прежнее состояние, из которого вышел так ненадолго.

Доскакав, мистер Хардейл привязал лошадь к дереву, схватил своего спутника за руку и крадучись двинулся вместе с ним по дорожке туда, где прежде был сад. Он только на секунду остановился, посмотрел на еще дымившиеся стены, потом на звезды, светившие сквозь разрушенные потолки и полы, на кучи золы и обломков. Соломон робко заглянул ему в лицо, но губы мистера Хардейла были плотно сжаты, черты выражали суровую решимость; ни одной слезой, ни взглядом, ни жестом не выдал он своего отчаяния.

Он обнажил шпагу, пощупал под плащом грудь, словно там у него было еще какое-то оружие, затем снова схватил за руку Соломона и, осторожно ступая, обошел дом. Заглядывал в каждый проем дверей, каждую пробоину в стенах, возвращался при малейшем шелесте ветра в листве, обшаривал вытянутыми руками каждую темную дыру. Так обошли они кругом весь дом и вернулись на то место, откуда начали обход, не встретив ни одной живой души, не найдя и следа какого-нибудь притаившегося здесь разбойника, отставшего от своих.

Подождав немного, мистер Хардейл несколько раз прокричал: «Эй!», затем громко произнес:

– Есть тут кто-нибудь, кто знает мой голос? Бояться больше нечего. Если здесь прячется кто из моих, умоляю вас – отзовитесь!

Он стал окликать всех домочадцев по имени, но только эхо уныло отвечало со всех сторон; потом снова наступила тишина.

Они стояли внизу у башни, на которой висел набатный колокол. Пожар не пощадил ее, к тому же здесь все было изрублено, распилено, разбито в щепки, и башня была вся открыта ночному ветру. Но часть лестницы уцелела и вилась над горой мусора и пепла. Остатки разбитых, неровных ступеней кое-где могли еще служить ноге ненадежной, шаткой опорой, а дальше снова терялись за выступами стены или в густой тени, которую отбрасывали другие развалины, потому что луна уже взошла и ярко сияла в небе.