Барнеби Радж - Диккенс Чарльз - Страница 147

– Он хочет, чтобы я ехала к нему?

– И вы еще спрашиваете? – удивленно воскликнул незнакомец. – Хочет ли он этого? Да вы понятия не имеете, как опасно сейчас оставаться в Англии, как трудно из нее выбраться и чего бы только не дали сотни людей за такую возможность… Ах, простите, я забыл, что вы этого не можете знать, так как столько времени были в заключении.

– Из ваших намеков, сэр, мне стало ясно то, что вы боитесь сказать прямо, – отозвалась Эмма. – Значит, виденное нами было только началом? И худшее еще впереди? Ужасы продолжаются до сих пор?

Он пожал плечами, покачал головой, развел руками. И все с той же заискивающей улыбкой, в которой было что-то неприятное, молча опустил глаза.

– Вы смело можете сказать мне всю правду, сэр, – промолвила Эмма. – Мы здесь уже подготовлены к самому худшему.

Но тут вмешалась Долли и стала упрашивать Эмму слушать не самое худшее, а самое лучшее. Она и к незнакомцу обратилась с той же мольбой – рассказать только добрые вести, а дурные отложить до того времени, когда они благополучно вернутся к своим.

– Скажу вам все в двух словах, – начал незнакомец, довольно неласково взглянув на дочку слесаря. – Против нас все, все до единого. Улицы кишат солдатами, которые с мятежниками заодно и действуют им в угоду. Мы можем надеяться только на бога и спасения искать только в бегстве. Да и это – дело ненадежное, потому что за нами шпионят со всех сторон, задерживают нас здесь и силой и обманом. Мисс Хардейл, поверьте, я терпеть не могу говорить о себе, о том, что я сделал и готов сделать, потому что это может показаться хвастовством. Но у меня среди протестантов большие связи, и, так как все мое состояние вложено в их коммерческие предприятия, я, к счастью, имел возможность спасти вашего дядю. Я могу спасти и вас, я поклялся ему сделать это и не покидать вас, пока не передам ему с рук на руки. Вот почему я здесь. Благодаря измене – или, может быть, раскаянию – одного из ваших стражей, мне удалось узнать, где вас спрятали. И вы сами видите – я шпагой проложил себе дорогу сюда.

– Скажите, – спросила Эмма нерешительно, – у вас есть записка от дяди или другое какое-нибудь доказательство?

– Ничего у него нет! – воскликнула вдруг Долли, решительно указывая на незнакомца. – Я теперь вижу, что нет. Ради бога, не уезжай с ним!

– Тише ты, дурочка! – бросил он ей, сердито нахмурившись. – Замолчи сейчас же! Нет, мисс Хардейл, у меня нет с собой ни письма, ни чего-нибудь другого от вашего дяди. Я сочувствую вам и всем, так тяжело и незаслуженно пострадавшим, но своей жизнью я тоже дорожу. Поэтому я не ношу при себе никаких писем, которые, если бы их нашли, стоили бы мне головы. Мне и в голову не пришло запасаться какими-то доказательствами моей честности, да и мистер Хардейл не предлагал мне их – вероятно, потому, что он слишком уверен в человеке, которому обязан жизнью.

В этих словах звучал упрек, тонко рассчитанный на характер Эммы. Но на Долли, девушку иного склада, он не произвел никакого впечатления, и она продолжала нежнейшими словами, какие могла придумать заклинать подругу, чтобы она не поддавалась уговорам незнакомца.

– Время не терпит, – сказал незнакомец и, как он ни силился показать свое горячее участие, в его ровном голосе звучала какая-то режущая ухо холодность. – Опасности грозят со всех сторон. Видно, я напрасно рисковал жизнью, – что ж, пусть будет так. Но если вам суждено еще когда-нибудь увидеть дядю, – будьте тогда ко мне справедливы. Сдается мне, что вы решили оставаться здесь. Так помните же, мисс Хардейл: я вас предупреждал, что вам грозит, и снимаю с себя всякую ответственность.

– Погодите, сэр, – воскликнула Эмма, – одну минутку, прошу вас! Не можете ли вы, – она крепче обняла Долли, – взять с собой нас обеих?

– Когда в городе такое творится, провезти благополучно и одну женщину – задача нелегкая. Не говорю уже о том, как опасно было бы привлечь к себе внимание толпы на улицах, – ответил незнакомец. – Я вам уже сказал, что вашу подругу сегодня отвезут домой. Если вы согласитесь довериться мне, мисс Хардейл, я сейчас же дам ей надежную охрану и выполню свое обещание… Неужели вы решили остаться здесь? Люди всех сословий и вероисповеданий бегут из города, который разграблен весь из конца в конец. Не задерживайте меня, я могу быть полезен в другом месте. Едете или остаетесь?

– Долли, – торопливо заговорила Эмма, – дорогая моя девочка, это наша последняя надежда. Мы расстанемся сейчас только для того, чтобы встретиться потом в счастливые и мирные дни. Я доверюсь этому джентльмену.

– Нет, нет, нет! – закричала Долли, уцепившись за нее. – Ради всего святого, не уезжай!

– Ты же слышала, дорогая, – сегодня, уже сегодня, через несколько часов – подумай! – ты будешь дома, с родными! Ведь они умрут, если ты не вернешься! Они убиты горем! Молись за меня, а я буду молиться за тебя, дорогая. И никогда не забывай тех дней, что мы провели с тобой вместе. Ну, давай простимся. Скажи мне: «С богом!»

Но Долли не в силах была выговорить ни слова. Даже после того, как Эмма сто раз поцеловала ее в щеку, омочив рту щеку слезами, Долли, повиснув у нее на шее, только плакала, плакала, крепко обнимала и не отпускала ее.

– Ну, довольно, нельзя терять ни минуты! – крикнул незнакомец и, насильно разжав руки Долли, грубо оттолкнул ее, а Эмму увлек к двери. – Эй, вы, там, живей! Все готово?

– Как же! Совсем готово! – прогремел вдруг из-за двери голос, заставивший незнакомца вздрогнуть. – Назад, если тебе жизнь дорога!

И в тот же миг незнакомец упал, как бык под обухом, – казалось, потолок обрушился и раздавил его. А комнату наполнил веселый яркий свет, в дверях показались сияющие лица, и Эмма очутилась в объятиях дяди, а Долли с пронзительным криком кинулась к отцу и матери.

Что тут было – обмороки, улыбки и слезы, смех и плач, град вопросов, остававшихся без ответа!.. Все говорили разом, все были вне себя от радости. А сколько поцелуев, поздравлений, ласк и рукопожатий! Все новые и новые взрывы бурного восторга. Никакими словами всего этого не опишешь.

Прошло немало времени – и, наконец, первым опомнился старый слесарь и бросился обнимать двух каких-то людей, скромно стоявших в стороне, чтобы не мешать семейной встрече. И тут девушки увидели – знаете, кого? Эдварда Честера и Джозефа Уиллета.

– Посмотрите на них! – кричал слесарь. – Что было бы с нами, если бы не они? Ах, мистер Эдвард, мистер Эдвард! Ах, Джо, Джо! Какую тяжесть вы сняли сегодня с моей души!

– Это мистер Эдвард сшиб его с ног, – сказал Джо. – Мне сильно хотелось самому это сделать, но я уступил мистеру Эдварду. Эй, вы, храбрец, придите в себя! Не век же вам лежать здесь.

С этими словами Джо ногой (его единственная рука была занята) слегка ткнул в грудь мнимого спасителя Эммы. Гашфорд (да, это был не кто другой, как он) поднял голову и приниженно, но злобно, как поверженный демон, попросил, чтобы с ним обращались повежливее.

– Мистер Хардейл, я имею доступ ко всем бумагам милорда, – сказал он смиренно. Но мистер Хардейл стоял к нему спиной и даже не оглянулся. – Среди них есть очень важные документы. Многие из них хранятся в секретных ящиках и в разных местах, о которых знаем только милорд и я. Я могу дать весьма ценные сведения и оказать важные услуги следствию. Если со мной здесь будут плохо обращаться, вы ответите за это.

– Тьфу! – Джо плюнул с омерзением. – Вставайте, вы! Вас там дожидаются. Вставайте сейчас же, слышите?

Гашфорд медленно поднялся, подобрал свою шляпу и с плохо скрытой злобой, но в то же время с внушающей отвращение трусливой покорностью поглядывая вокруг, выбрался из комнаты.

– А теперь, джентльмены, – сказал Джо, вынужденный говорить за всех в этой молчаливой компании, – нам, пожалуй, надо возвращаться в «Черный Лев» – и чем скорее, тем лучше.

Мистер Хардейл утвердительно кивнул головой и, взяв племянницу под руку, вышел первый, а за ним – слесарь, миссис Варден и Долли, на которую сыпалось столько ласк и поцелуев, что их с избытком хватило бы на дюжину таких Долли. Эдвард Честер и Джо шли последними.