Барнеби Радж - Диккенс Чарльз - Страница 90

– Прибавьте к этому, сэр Джон, еще одну странность, – отозвался мистер Хардейл, – то, что некоторые из вас, подающих надежды протестантов, в настоящее время объединились вон в том здании с целью помешать нам получить неслыханно-высокую привилегию обучать наших детей грамоте здесь, в Англии, где ежегодно тысячи католиков идут служить в ее войсках, защищают ее свободу, гибнут в кровавых битвах на чужбине. А другим протестантам, – их, говорят, в вашем Союзе уже несколько тысяч, – этот самый Гашфорд внушает, что все мои единоверцы – дикие звери. Прибавьте к этому то, что подобный человек принят в обществе, среди бела дня разгуливает по улицам… (я хотел сказать «с высоко поднятой головой», но это было бы неверно), – и вам все в Англии покажется странным, очень странным, уверяю вас!

– О, вы очень строги к нашему другу, – возразил сэр Джон с обольстительной улыбкой, – право же, слишком строги.

– Оставьте его, сэр Джон, пусть говорит что хочет, – сказал Гашфорд, теребя свои перчатки. – Я умею прощать обиды. Если такой человек, как вы, почтил меня своим доверием, так что для меня мнение мистера Хардейла! Мистер Хардейл – один из пострадавших от наших законов, как же я могу рассчитывать на дружеские чувства с его стороны?

– Напротив, я к вам настолько хорошо отношусь, сэр, что рад видеть вас в такой подходящей компании, – отрезал мистер Хардейл, метнув злой взгляд на сэра Джона. – Оба вы, конечно, достойные представители вашего славного Союза.

– Нет, в этом вы ошибаетесь, – сказал сэр Джон еще благодушнее, чем прежде. – Нет, Хардейл, как это ни странно, вы, при всей своей непогрешимости, жестоко заблуждаетесь. Я не состою в Союзе. Я чрезвычайно уважаю его членов, но в Союзе не состою. Впрочем, я действительно против возвращения прав католикам. Мне это стоило тяжкой борьбы с самим собой, но такова печальная необходимость – я считаю долгом чести возражать против этого… Не угодно ли воспользоваться моей табакеркой? Если вы не возражаете против надушенного табака, вам понравится его тонкий аромат.

– Прошу прощения, сэр Джон, – сказал мистер Хардейл, жестом отклоняя это любезное предложение, – За то, что приравнял вас к тем рядовым исполнителям чужой воли, кто действует открыто, на глазах у всех. Мне следовало отдать должное вашим способностям. Люди вашею чипа действуют тайно и безнаказанно, предоставляя глупцам занимать видные и опасные посты.

– Ради бога, не извиняйтесь, – любезно сказал сэр Джон. – Между такими старыми друзьями, как мы, позволительны некоторые вольности, черт возьми!

Тут Гашфорд – он все время беспокойно топтался на месте и ни разу не поднял глаз – решился, наконец, обратиться к сэру Джону и пробормотал, что ему пора идти, так как милорд, вероятно, ждет его.

– Не беспокойтесь, сэр, – сказал ему мистер Хардейл, – я сейчас ухожу и не буду вас стеснять.

Он действительно хотел уже уйти без дальнейших церемоний, но его остановил шум и галдеж в другом конце зала, и, бросив взгляд в ту сторону, он увидел лорда Джорджа Гордона, который шел к ним, окруженный толпой.

Физиономии обоих союзников лорда Джорджа выразили (хотя и совсем по-разному) плохо скрытое торжество, и это, естественно, раззадорило мистера Хардейла: решив не отступать перед их вождем, а остаться на месте, пока тот пройдет, он выпрямился и, заложив руки за спину, с высокомерно-презрительным видом ожидал лорда Джорджа, который шел к ним медленно, с трудом пробираясь сквозь теснившуюся вокруг него толпу.

Лорд Джордж только что вышел из палаты общин и направился прямо в Вестминстер-Холл – как всегда, с новостями. Он на ходу сообщал своим единомышленникам, что сегодня говорилось в парламенте о папистах, и какие петиции поданы в их защиту, и кто из выступавших их поддерживал, и когда будет внесен билль о льготах, когда лучше всего подать петицию от Великого Союза Протестантов. Все это он громогласно излагал слушателям, сопровождая свои слова усиленной и неуклюжей жестикуляцией. Те, кто был поближе, обсуждали эти вести; слышался ропот и угрожающие возгласы. Задние кричали: «Тише!» или «Пропустите!» – и пытались силой пробиться вперед. Так все они двигались, беспорядочно, нестройно, как всегда движется толпа.

Подойдя уже совсем близко к тому месту, где стояли его секретарь, сэр Джон и мистер Хардейл, лорд Джордж обернулся и, прокричав несколько фраз с большим жаром, но бессвязно, закончил обычным возгласом «Долой папистов», предложив поддержать его троекратным «ура». И в то время как его свита с большим воодушевлением выполняла это, лорд выбрался из давки и подошел к Гашфорду. Секретаря и сэра Джона все эти люди хорошо знали, и толпа отхлынула назад, оставив их вчетвером.

– Лорд Джордж, позвольте вам представить мистера Хардейла, – сказал сэр Джон Честер, видя, как испытующе лорд смотрит на незнакомого ему человека. – К сожалению, он католик. Да, католик, к несчастью, но человек почтенный и мой старый знакомый. И не только мой, но и мистера Гашфорда. Дорогой Хардейл, это – лорд Джордж Гордон.

– Если бы я и не знал в лицо его светлость, я мог бы догадаться, что это он, – сказал мистер Хардейл. – Думаю, что никто другой во всей Англии не стал бы, обращаясь к темной и возбужденной толпе, говорить о значительной части своих сограждан в тех оскорбительных выражениях, какие я только что слышал. Стыдно, стыдно, милорд!

– Я не считаю возможным говорить с вами, сэр, – громко отпарировал лорд Джордж, в явном смущении и волнении отмахнувшись от него. – Между нами нет ничего общего.

– Напротив, у нас много общего, очень много: все то, что дано нам Создателем, – возразил мистер Хардейл. – И хотя бы обязательное для всех милосердие, не говоря уже о здравом смысле и простой порядочности, должно было удержать вас от таких выходок. Если бы даже у всех этих людей было сейчас в руках то оружие, которое они жаждут пустить в ход, я все равно не ушел бы отсюда, не сказав вам, что вы позорите свое звание.

– Я вас не слушаю, сэр, – сказал лорд Джордж тем же тоном. – Я не стану вас слушать, и мне безразлично, что вы думаете. Молчите, Гашфорд, не возражайте ему, – добавил он, так как его секретарь сделал вид, будто хочет вступиться. – Не будем препираться с идолопоклонниками.

Говоря это, он посмотрел на сэра Джона, а тот поднял брови, поднял руки, словно ужасаясь несдержанности мистера Хардейла, и умильно улыбался, глядя то на толпу, то на ее вождя.

– Не хватало только, чтобы он стал мне возражать! – воскликнул Хардейл. – Да вы знаете ли, милорд, что это за человек?

Лорд Джордж вместо ответа доверчиво положил руку на плечо съежившегося секретаря.

– Этот человек, – продолжал мистер Хардейл, смерив Гашфорда взглядом с головы до ног, – уже в детстве был воришкой и по сей день остался лживым и трусливым подлецом. Всю жизнь он пресмыкался, готовый каждый миг укусить руку, которую лизал, нанести тяжкую рану тем, перед кем вилял хвостом. Это льстец и наушник, не знающий, что такое честь, правда и мужество, человек, который обольстил дочь своего благодетеля и, женившись на ней, вогнал ее в могилу побоями и жестокостью. И этот пес, который скулил под окнами кухонь, ожидая объедков, нищий, выпрашивавший медяки на паперти нашей церкви, теперь является апостолом веры, и его чуткая совесть отвергает наши алтари, перед которыми были всенародно изобличены его пороки! Да знаете ли вы этого человека?

– Ах, право же, вы чересчур суровы к нашему другу! – воскликнул сэр Джон.

– Оставьте, пусть мистер Хардейл говорит что хочет, – сказал Гашфорд, изможденное лицо которого во время этой речи покрылось крупными каплями пота. – Поверьте, сэр Джон, меня его слова ничуть не трогают. Мне они так же безразличны, как милорду. Если он, как вы сами слышали, поносит милорда, так неужели же он меня оставит в покое?

– Разве мало того, – продолжал мистер Хардейл, – что я, такой же дворянин, как и вы, вынужден, чтобы сохранить свое имущество, прибегать ко всяким уловкам, на которые даже власти смотрят сквозь пальцы, понимая, что старые законы слишком уж суровы? Мало того, что нам не позволяют учить наших детей в школах и внушать им общечеловеческие понятия о добре и зле, – неужели мы должны еще терпеть оскорбления от таких вот людишек, как этот, и будем отданы им во власть? Да, нечего сказать, вполне подходящий вождь для тех, кто орет «Долой папистов!» Какой позор!