Властелин Колец (Перевод В. С. Муравьева, А. А. Кистяковского) - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 63

63

– Хорош, друг, – пробурчал Сэм. – Вот разожжем сейчас костер – и, стало быть, мы здесь, только еще покричать осталось, чтоб не пропустили.

Отыскав на дне лощины укромную полянку, они развели костер и наскоро приготовили еду. Вечерние тени сгустились; похолодало. И голод вдруг накинулся зверем: они же ничего не ели с утра, а ужин был поневоле скромный. Впереди лежала пустошь, где хозяйничали звери и птицы; печальные, заброшенные земли. Там только и бывали что мимоходом редкие Следопыты. Других странников совсем было немного, да и что это были за странники: ну, например, тролли – забредут иной раз из северных ложбин Мглистых гор. Нет, путешественники бывают только на Тракте, чаще всего это гномы, которые спешат по своим делам и с чужаками словом не обмолвятся.

– Не хватит у нас припасов, – сказал Фродо. – Хоть и скудно мы ели последние два дня, хоть и сегодняшний ужин – не пирушка, а все-таки переели, тем более – две недели впереди, если не больше.

– Лес прокормит, – обнадежил его Бродяжник. – Ягоды, коренья, травы, а то и дичи добуду. Не зима, еда найдется. На пропитанье хватит: затяните потуже пояса и надейтесь на будущие трапезы Элронда!

За ложбиной ничего было не видно, только серый, клубящийся сумрак. А небо расчистилось, и в нем тихо зажигались звезды. Фродо и прочие хоббиты жались к костру и кутались во что попало; только Бродяжник сидел поодаль, запахнувшись в свой дырявый плащ, и задумчиво покуривал трубку.

Пала ночь, и ярко вспыхивал огонь костра; а Бродяжник стал рассказывать им сказки и были, чтобы уберечь от страха. Ему памятны были многие древние легенды и повести стародавних лет, эльфийские и людские, о добрых и злых делах и небывальщине. «Сколько же ему лет, – думали они, – откуда же он все это знает?»

– Расскажи нам про Гил-Гэлада, – попросил Мерри, когда окончилась повесть о древнеэльфийских царствах. – Вот «Песня о гибели Гил-Гэлада» – ты ведь ее знаешь?

– Да уж, конечно, знаю, – отвечал Бродяжник. – И Фродо тоже знает: его эта древняя история прямо касается.

Мерри и Пин поглядели на Фродо, а тот смотрел в костер.

– Нет, я очень немного знаю – только то, что Гэндальф рассказывал, – задумчиво проговорил он. – Знаю, что Гил-Гэлад – последний из могучих эльфийских царей Средиземья. «Гил-Гэлад» по-эльфийски значит «звездный свет». Вместе с воинством друга эльфов Элендила он выступил в грозный поход и вторгнулся в край…

– Ладно! – прервал его Бродяжник. – Об этом, пожалуй, не стоит рассказывать, когда прислужники Врага рыщут неподалеку. Доберемся до чертогов Элронда – там и услышите всю повесть до конца.

– Ну, расскажи хоть что-нибудь про тогдашнее, – взмолился Сэм, – про эльфов расскажи, какие они тогда были. Про эльфов-то сейчас очень бы не худо послушать, а то уж больно темень поджимает.

– Расскажу вам про Тинувиэль, – согласился Бродяжник. – Коротко расскажу, потому что сказание очень длинное, а конец его забыт и никому теперь, кроме Элронда, неведомо даже, был ли у него конец. Красивая повесть, хотя и печальная, как все древние сказанья Средиземья; и все же на душе у вас, пожалуй, станет светлее.

Он задумался, припоминая, а потом не заговорил, а тихонько запел:

Над росной свежестью полей, В прохладе вешней луговой, Болиголов, высок и прян, Цветением хмельным струится, А Лучиэнь в тиши ночной, Светла как утренний туман, Под звуки лютни золотой В чудесном танце серебрится. И вот однажды с Мглистых гор В белесых шапках ледников Усталый путник бросил взор На лес, светившийся искристо Под сонной сенью облаков, И сквозь прозрачный их узор Над пенным кружевом ручьев Ему привиделась зарница В волшебном облике земном. Тот путник Берен был; ему Почудилось, что в золотом Лесу ночном должна открыться Тропинка к счастью; в полутьму, За чуть мерцающим лучом, Светло пронзавшим кутерьму Теней, где явь и сон дробится, Он устремился, будто вдруг Забыв о грузе тяжких лиг Далекого пути на юг, Но Лучиэнь легко, как птица, Как луч, исчезла в тот же миг, А перед ним – лишь темный луг, Болиголов, да лунный лик, Да леса зыбкая граница… С тех пор весеннею порой, Когда цветет болиголов - Могучий, пряный и хмельной, - Он часто видел, как рябится Туман над чашами цветов В прозрачном танце, но зимой Не находил ее следов - Лишь туч тяжелых вереницы Тянулись за Ворожеей. Но вскоре песня Лучиэнь Затрепетала над землей И пробудила, словно птица, Весенний животворный день, И по утрам, перед зарей, Стирающей ночную тень, Поляны стали золотиться Под светоносною листвой. И он вскричал: – Тинувиэль! - Хотя нигде ее самой Не видел в тишине росистой, - И звонким эхом: – Соловей! - Откликнулся весь край немой, Озвучив тишину полей Чудесным именем эльфийским. И замерла Тинувиэль, Прервав свой танец и напев, Звеневший, словно птичья трель Иль по весне ручей речистый: Ведь имена бессмертных дев, Как и названья их земель Заморских, как немой распев Потусторонних волн пречистых, Несущих смертных в мир иной, - Все это тайны, и она Решила, что самой судьбой, Весенним эхом серебристым В дар Берену принесена, Что, даже жертвуя собой - Ей смерть со смертным суждена, - Посмертно счастье воскресит с ним.