Рождественские сказки - Фарбажевич Игорь Давыдович - Страница 20

Словом, был он городом необыкновенным во всех отношениях (а впрочем, почему "был"? - он и сейчас есть).

Однако зуевчане давно привыкли к чудачествам своего города, поэтому внезапно нагрянувшая зима их не застала врасплох: и часу не прошло, как над крышами задымились трубы. Некоторые горожане стали готовиться к встрече Нового года, - сразу вспомнив, что наши предки встречали его первого сентября.

Надо сказать, что город Зуев впервые был упомянут ещё в Х веке, в "Приокских ведомостях". От древней старины остался один лишь Кремль, переживший два пожара и являвшийся после них наутро ещё краше.

Стоял себе Зуев в стороне от больших дорог, от вражьих нашествий, от засилья цивилизаций, и жил своей удивительной и только ему понятной жизнью. Откуда взялась эта удивительность не знал никто: ни городской Голова, ни учитель географии одной-единственной на весь город школы, ни даже Плугов зуевский "Кулибин" - человек одинокий, очень самостоятельный, лет сорока пяти, умный до невозможного.

Появился Фёдор Филиппыч в Зуеве совсем недавно, а казалось, что давно. Купил домишко в рабочей слободке, прибил над воротами объявление:

"Принимаю заказы на ремонт всего и всякого"

- и стал себе мирно жить.

Человек он был некрупный, голова его была хоть и кудлатая, но уже седая, а борода небольшая, однако, черная. И глаза были черные, зато с золотой искрой.

- Ты, Федор Филиппович, из цыган? - интересовались зуевские из любопытных.

- Да, - отвечал он. - А как же. Из самых вольных.

Зуевские почему-то не доверяли.

- А сам, наверно, из староверов? Скрываешь?

- Нет, - отвечал он, - ничего не скрываю. Из староверов. Из мезенских. Из самых твердых.

- А мы думаем - из евреев, - допытывались зуевские. - Ты не из евреев, случайно?

Он опять соглашался.

- Не сомневайтесь. Из самых древних.

Всё-таки было сомнительно.

Но и года не прошло, как признали слободчане в нем своего и в благодарность за золотые руки прозвали его "Кулибиным" за глаза, а в глаза говорили: Филиппыч. Если требовалось починить зажигалку или, к примеру, переделать черно-белый телевизор на цветной, - ясное дело: бежали к Рубакину. А если велосипедный звонок не тренькал или компьютер барахлил тем более: к нему.

Правда, жил Филиппыч замкнуто, друзей не имел, в гости не ходил. Сам к другим не лез и в свою душу не пускал. Оттого никто не знал: кто он, откуда, был ли когда-нибудь женат, имел ли детей. Впрочем, кому какое дело!

А дело было в том, что все свое свободное время Федор Филиппович не чинил всякие разности. Он их изобретал.

Целыми днями он копался в старинных записях и книгах, что-то выискивал, выписывал. Затем долго чертил и вычислял. Потом принимался выпиливать, вытачивать, буравить, паять, варить, обжигать, закручивать, красить, разбирать, думать, снова собирать...

Столько разных штук изобрел! Например. Были в Зуеве перебои с электроэнергией - он придумал электрическую керосиновую лампочку. Для безопасности работы дружинников изобрел летающую табуретку: летит на ней человек, видит безобразие, оповестит милицию, а хулиганы его достать не могут!

А то - вертящийся мост через реку соорудил: рраз! и развернется себе мост на девяносто градусов, проходи хоть катер, хоть баржа. А надо перекрыть фарватер - рраз! и встанет мост на место.

Всего и не упомнишь! Как великий изобретатель, Федор Филиппович иногда и сам не ведал, что должно было получиться.

А в начале этого лета заперся Филиппыч в своем доме, никого не впускал, заказы не брал, на стук не отвечал. И вот в конце августа наступил в его жизни самый счастливый день. Наконец-то он понял, что изобрел: ни много-ни мало, - ТЕЛЕГУ ВРЕМЕНИ, которая должна была исчезать и появляться в Прошлом и в Будущем!

Конечно, кто-то спросит: "А в чём, собственно, разница между Машиной Времени и Телегой Времени?!.."

Э-э, не скажите!.. Телега-то на российских просторах - надежнее!

С виду - телега как телега: такая же неказистая и скрипучая. Только вот её основная загадка заключалась в колесах: если передние крутились, как и положено, - вперед, то задние, одновременно с ними и самым невероятным образом, - крутились назад. А оглобли предназначались вовсе не для лошадей - они были ловушками-сверхантеннами, которые улавливали ветра Прошлого и Будущего. И было в Телеге 999 тысяч лошадиных сил.

Вышел Филиппыч вечером того же августовского дня на крыльцо и - ахнул!

"Неужто я целых полгода прокумекал?.. - подумал он то ли с уважением к самому себе, то ли с грустью о пролетевших деньках. - Начал ведь изобретать ещё в июне, а нынче - снег кругом. Так и вся жизнь пройдет..."

И решил он немедля осуществить свою давнишнюю мечту: прокатиться в далекое Прошлое и поглядеть - как там жили. Выкатил Рубакин Телегу из сарая. Потом вернулся в дом за провиантом.

Эх, знал бы он, что случится за это время - ни за что бы не оставил её без присмотра. Потому что на другом конце города уже вышел из дому Тимофей Рубакин.

2.

Это был семнадцатилетний краснощекий парнишка, вымахавший за два с половиной аршина, с косой саженью в плечах. И не похож он был на тех молодцов с обложек импортных журналов - увешанных, словно гирями, лакированными мускулами. Он был сам по себе - безо всяких разных тренировок - крепкий малый благодаря матушке-Природе. Добавить к этому можно, что у Тимофея были васильковые глаза и пшеничные волосы. Русский богатырь, скажете? Ну-ну! И я так думаю.

Жил он вдвоем с матерью. Мужа Елизавета Кондратьевна себе так и не завела, хотя охотников было много.

Она была далеко не красавицей, но годы не состарили её, не утомили, не отняли улыбку на худощавом лице, не погасили огонь в глазах, не раздали вширь её маленькую фигуру. Казалось, что тяжкая жизнь и одиночество шли ей даже на пользу. Она надеялась только на себя, и эта цепкая сила не давала ей расслабиться ни на минуту.

Она была в меру умна, в меру начитана, в кино не ходила из-за недостатка времени, зато по телевизору любила смотреть старые комедии и заграничные мелодрамы. Не обремененная, как многие - до тошноты - семейными делами, она ещё со времен училища вела общественную работу: выпускала стенную газету "Родной инкубатор", была наставником молодых птичниц, и даже один раз чуть не стала кандидатом в депутаты.

А ещё помнила и хранила Елизавета верность одной-единственной своей любви, о которой никогда не рассказывала сыну... Только нет-нет - и вспомнит что-то, тайком поглядит на фотографию в альбоме, где сняты они вместе с голубоглазым великаном.

Елизавета Кондратьевна работала на Зуевской птицефабрике. Бывало, что и вздохнуть некогда: с утра до ночи всё колотится. Вернется поздно, а сын уже спит, раскинув руки в стороны. Поцелует его в обе щеки, перекрестит, и шепнет Божьей Матери:

"Да разве такого, как мой Тимка - где ещё сыщешь?.."

Посмотрит на неё с иконы Матерь Божья, а в глазах - радость Небесная.

Хоть не часто мать с сыном виделась, но всё же - изредка вместе бывали. Очень гордилась Елизавета Кондратьевна сыном-богатырем.

Так, незаметно, стал её Тимка - Тимофеем.

Проучился - а лучше сказать промучился - Тимофей до девятого класса и дальше учиться не стал, а стал болтаться без дела. То есть, не совсем без дела, конечно: занялся такими делами, о коих матушка и не подозревала.

А если бы и узнала, ясное дело - не поверила бы. Думала она, что сынок её Тимка в торговлю устроился, оттого и зарабатывает много. Вон - телевизор новый купил, видиомагнитофон, обои цветные поклеил, могилку деду поправил.

Не нарадуется на сына матушка: и денежный, и обходительный, и в доме чистота, и перед соседями не стыдно.

Только Божья Матерь с некоторых пор стала смотреть на неё с иконы с укоризной.

А занимался её сын делами отнюдь не богатырскими: работал у одного "авторитета" по кличке "Абсолют". Деньги вышибал у торговцев. Его боялись. Вначале почувствовал себя самостоятельным человеком. А потом вдруг - как отрезало: скучно стало. Ну, что за жизнь? Друзья сторонятся, девчонки за версту обходят. Да и работа однообразная. Кому - пригрозить, кому - в морду дать. И так - изо дня в день.