Песня цветов аконита - Дильдина Светлана - Страница 66

А разговоры тянулись неспешно, и, если вдруг спросят, нужно было отвечать незамедлительно, при этом настолько разумно и взвешенно, что и четверти часа не хватило бы на тщательное составление фразы.

— Что ты о нем думаешь? — внезапно спросил старший брат. Внутри у Йири все сжалось — хоть пора бы привыкнуть. Что о нем говорят, что о картине или чистокровном коне.

— Думаю, что его подарили тебе Бестелесные, — улыбка в глазах. — Вам обоим преподнесли дар.

Вечером больше молчал, отвечал односложно. Повелитель силой развернул его к себе, заставил глядеть в глаза.

— Что еще? — Благодарю за оказанную честь, мой господин, — в голосе больше обиды, чем благодарности.

— И дальше?

— Я высоко ценю то, что мне позволили быть при вашей беседе и даже участвовать в ней.

Повелитель встряхнул его за плечо и оттолкнул.

— Ребенок!

— Тяжело слышать обсуждение меня же при мне, господин! — с горечью вырвалось.

— Не много ли чести — подстраиваться под твои желания! Но ты понравился брату — это хорошо. Если меня настигнет внезапная смерть — он позаботится.

— Незачем! Пусть меня лучше отпустят!

— С какой надеждой ты это говоришь! Кажется, я подарил тебе новую мечту?

Йири опустился на одно колено, голову низко склонил, и прядь волос закачалась над полом:

— Простите… Если угодно, я не заговорю о свободе, даже если с неба спустится Иями и предложит это сама.

Услышал смех.

— Твои извинения могут свести с ума кого угодно! Только не вздумай просить прощения еще и за эту фразу — а то мне придется оставить тебя без головы за дерзость!

Потом в голосе появилось тепло:

— Свобода хороша, если есть что-то еще. Вот это «еще» у тебя и будет, надеюсь. Впрочем, я пока не собираюсь оставлять эту землю, и, полагаю, ты не слишком расстроен сим обстоятельством.

— Нет, — прошептал, почти не разжимая губ. — Я говорил только о том, что, если такое случится, мне нечего делать здесь.

Повелитель сегодня был в добром расположении духа. После небольшого раздумья сказал:

— Не пойму, чего тебе не хватает. По сравнению со многими, стоящими высоко, ты — вольная пташка. И еще. Ты художник — в своих картинах можешь воплощать какую угодно жизнь. Раз уж тебе не указ ни каноны, ни стили. Это — твои владения, если желаешь. Картины — единственное, где я не стану наказывать тебя за нарушение правил. Пожалуй, если хорошо выйдет, буду еще и гордиться тобой.

— Как дрессированным зверем, умеющим выделывать разные штуки?

— Разумеется. Ты хотел большего?

— Но ведь искусство — живет само по себе и дает радость людям! Оно не предназначено лишь для развлечения высших, будь это хоть сам правитель страны!

— Искусство — разумеется, нет. Но мы говорим о тебе. А теперь расскажи одну из своих историй — полагаю, тебе рассказывают их духи и феи, чувствуя в тебе родную кровь.

Йири пристроился в уголке, в темноте, так, что лишь редкие блики светильника падали на волосы и лицо, и заговорил.

…В горах Эйсен есть озеро, к которому приходят напиться белые кассы…

В малом зале совета было светло — лампы, укрепленные на высоких подставках в виде цветочных стеблей, выявляли черты каждого лица, кроме лица повелителя. Но за стенами давно воцарились сумерки, и кусочек их прокрался и в эту светлую комнату, пристроился перед высоким сиденьем из темно-красного бархата. Тот, чье лицо на советах всегда было в тени, мог спокойно читать в лицах подданных.

Брата Благословенного не было здесь — днем раньше он покинул Столицу, и проводы были пышными, с ноткой горечи, незаметной почти никому. Кто знает, доведется ли братьям встретиться снова — и расстояния немалые, и возраст, хоть и не преклонные годы, но и не молодость.

Лишь избранные, обладающие наибольшим влиянием, допускаются в малый зал, и нет с ними, особо доверенными советниками, секретарей или помощников. И только двоим из чиновничьего сословия открыт сюда доступ. Уэта — старший над всеми секретарями — и Йири.

Перед Йири лежали листы плотной бумаги, но они были пусты. Сегодня он не слушал, о чем идет разговор. Когда провожали гостей, танцевала девчушка, напомнившая Ялен. Вспомнил о ней — и пошел разматываться клубочек. Гонец, принесший вести о смерти родных. Прошлое, давно присыпанное пеплом, давало ростки.

На Йири был белый хаэн, атласный, украшенный тонкими парчовыми вставками. В свете ламп полоски парчи казались золотыми. Да и белый атлас переливался золотистыми бликами — свеча, горящая во время встречи любящих и для них. Листки плотной бумаги, кисти, черная и зеленоватая тушь — все это казалось чужим, случайно положенным. Но не для Уэты — вот он был на своем месте, сплошное усердие. Повелитель, если и замечал мысленное отсутствие Йири в зале совета, не подавал виду.

А речи говорились тяжелые. С отрядом сууру удалось разделаться, и часть мятежников перебили, но другую часть крестьяне укрыли в деревнях. Так что и не узнаешь, свой это или бунтовщик из леса. Чтоб неповадно было, предложили не только эти деревни сравнять с землей, но и соседние — для устрашения. Тем паче мелкие северные деревушки не приносят в казну никакого дохода, жители и сами еле перебиваются.

— Непочтительные мысли возникают в головах северян, необходимо преподать урок позабывшим свое место крестьянам, как делалось раньше, — лился голос тяжелой струей, и текли, смешиваясь с ним, другие голоса…

Решение было признано верным. И повелитель сказал свое слово:

— Да.

— Не нужно!

Опережая собственные слова, Йири вскочил, сделал несколько летящих шагов и застыл перед Благословенным. Выпрямившись, как молодое деревце, смотрел прямо в лицо, отчаянно говорил, никого больше не замечая.

— Ведь они — люди! Нельзя всю Тхэннин держать только страхом! Проще уж вывезти оттуда людей на новые земли — и будут рабочие руки, а северные границы удерживать войском, построив еще заставы! Неужто в казне не хватит на это средств? Вот этого у всех — мало? — стянул с кисти браслет, протянул повелителю. Вытянутая рука дрогнула. Похоже, только в этот миг опомнился, понял, где стоит и как говорит, и пальцы разжались, с невыносимым для ушей звоном браслет покатился по полу. Среди полной тишины.

— А теперь вернись на место и закончи то, чем обязан заниматься.

Ожидавшие, что потерявшего разум выволокут из зала, застыли — слишком уж ровно и буднично прозвучал голос повелителя. Йири возвращается за перегородку. Сжимает в пальцах кисть. Знаки ложатся безукоризненные, взгляд — не на них, в одну точку. Словно не человек, а механизм, предназначенный годами выполнять одну и ту же задачу.

Совет длился еще с полчаса.

Многим показалось — неделю.

По окончании совета повелитель отпустил всех легчайшим движением руки. Всех, кроме Йири, как и водилось чаще всего. Прошли в покои Благословенного. Ни слова не произнесли по дороге. Все было настолько привычным, что Йири показалось — каким-то чудом его поступок остался без внимания, и, если он сам не напомнит, все сделают вид, что совет прошел обыкновенно. В покоях Йири задернул тонкую занавеску, как и всегда вечером — окно открыто, а пыль не будет лететь. Зажег лампу с ароматическим маслом. Явились слуги, повелителю нужно переодеться после совета. Он отослал их, едва заметив. Остался пока в тяжелой одежде темно-сливового бархата. Присел за стол возле окна, отодвинул в сторону оставленный раньше свиток в деревянном футляре — записки древнего полководца. Наконец обратил внимание на Йири.

— Ты понимаешь, что натворил?

— Понимаю.

— Скажешь, опять ты был прав?

— Нет. Нельзя было об этом просить при всех. Я сделал невозможным исполнение моей просьбы.

— Просьбы! Тебе так нравится заботиться о других?

— Этого я не знаю.

— Когда ты предложил устроить низовой пожар, судьба людей тебя не больно-то беспокоила!