Хранители - Толкин Джон Рональд Руэл - Страница 129

129

В эту ночь товарищество спало на земле, к большому удовлетворению хоббитов. Эльфы воздвигли для них павильон среди деревьев у фонтана и поставили в нем мягкие диваны. Затем, проговорив своими прекрасными эльфийскими голосами пожелания мира, покинули путников. Путешественники еще некоторое время говорили о своей предыдущей ночи, и о дневном пути, и о господине и о госпоже, но у них не хватало решимости заглядывать дальше.

— Почему ты покраснел, Сэм? — спросил Пиппин. — Можно было подумать, что у тебя нечиста совесть. Надеюсь, ничего хуже замысла стащить у меня одеяла не было в твоем мозгу?

— Я никогда не думаю о таких вещах, — ответил Сэм, не настроенный шутить. — Если хотите знать, я почувствовал, что на мне ничего нет, и мне это не понравилось. Она глядела внутрь меня и спрашивала, что я буду делать, если она даст мне возможность вернуться домой, в Удел, в хорошенькую нору с… с собственным небольшим садом.

— Интересно, — сказал Мерри. — Я чувствовал почти то же самое, только… только… Больше я не буду говорить, — скованно добавил он.

Все, казалось, испытали одно и то же: каждый чувствовал, что ему предлагают выбор между лежащей впереди тьмой, полной опасностей, и тем, что он страстно желает — это желание было совсем рядом, и чтобы получить его, нужно было только свернуть с дороги и предоставить поиск и войну с Сауроном остальным.

— Мне кажется также, — сказал Гимли, — что мой выбор сохранится в тайне и будет известен только мне.

— Мне это кажется чрезвычайно странным, — заметил Боромир. — Может, это было только испытание, и она хотела прочесть наши мысли с добрым намерением, но я вынужден также сказать, что она искушала нас и предлагала то, что в ее власти дать. Нет необходимости говорить, что я отказался слушать. Люди Минас Тирита верны своему слову…

Но что предлагала ему госпожа, Боромир так и не сказал.

Что же касается Фродо, то он не говорил ничего, хотя Боромир засыпал его вопросами.

— Она дольше всего смотрела на вас, хранитель Кольца, — сказал он.

— Да, — ответил Фродо, — но что бы ни пришло мне в голову, путь там и останется.

— Но поберегись! — сказал Боромир. — Я не очень верю этой эльфийской госпоже и ее шуткам.

— Не говорите злого слова о госпоже Галадриэль, — строго сказал Арагорн. — Вы не знаете, о чем говорите. Ни в ней, ни в этой земле нет зла, если только человек не приносит его с собой. Но пусть он тогда побережется! И только сегодня ночью впервые с Раздола я буду спать без страха. Я хочу крепко уснуть и хоть на время забыть свое горе. Сердце мое и руки устали.

Он лег на диван и немедленно уснул.

Остальные вскоре последовали его примеру, и ничто не тревожило их сон. Проснувшись, они увидели, что лужайка перед павильоном освещена ярким светом дня и фонтан сверкает на солнце.

Несколько дней они провели в Лотлориене. Все это время ярко светило солнце, только изредка выпадал мягкий теплый дождь и, проходя, оставлял все живое свежим и чистым. Воздух был прохладен и мягок, как ранней весной, однако путники чувствовали, что вокруг усиливается зима. Им казалось, что они ничего не делают, только едят, пьют, отдыхают и прогуливаются меж деревьями, и этого было довольно.

Они не видели больше господина и госпожу и мало разговаривали с эльфами: мало кто из лесного народа знал язык вестрон. Халдир распрощался с ними у шел обратно к северным границам, где были установлены сильные посты после тех новостей о Мории, что принесли путники. Леголас почти все время проводил с Галадримом и после первой ночи не спал с товарищами, хотя возвращался, чтобы поесть и поговорить с ними. Уходя, он часто брал с собой Гимли, и остальные удивлялись этой перемене.

Путешественники часто говорили о Гэндальфе, и то, что каждый знал о нем, ярко вставало перед их глазами. Когда прошли усталость и боль, горе от потери стало осознаваться острее. Они часто слышали поблизости голоса эльфов и знали, что те слагают плачи о гибели Гэндальфа: они часто слышали это имя среди мягких звучных слов, которых не могли понять.

Митрандир, Митрандир, — пели эльфы, — о Серый Пилигрим! — Так они любили называть его. Но когда Леголас был с товариществом, он не переводил им песни, сказав, что не обладает нужным искусством и что горе его так велико, что вызывает слезы, а не песню.

Фродо был первым, кто попытался излить свое горе в запоминающихся словах. Ему редко хотелось сочинить песню или стихотворение, даже в Раздоле он слушал, но сам не пел, хотя в памяти его хранилось множество стихотворных строк. Но сейчас, когда он сидел у фонтана в Лориене и слышал вокруг голоса эльфов, его мысли приняли форму песни, и песня эта показалась ему красивой. Но когда он попытался повторить ее Сэму, то смог вспомнить лишь часть.

Когда сгущался в Уделе вечер,Серой тенью ушел он вдаль,Провожал его только ветер,В песне ветра была печаль.Долги были его дороги,Реки помнят о нем и леса,Помнят южных холмов отроги,И камней говорят голоса.Он не знал преград в Средиземье,Проходил он сквозь двери острогов,Сквозь болота и сквозь метели,И сквозь ужас драконьих логов.Все народы от лун до харадаЗнал, как братьев своих и сестер.Говорил он со зверем лохматымИ с поющим на ветке дроздом.Среди магов был величайший,Страшен в гневе и весел с друзьямиСтранник Серый в одежде рваной,Проходящий между холмами.Победил он и тень, и пламя.Он один стоял на мосту…Его посох разбился о камни,Канул гений его в темноту.

— Вы скоро превзойдете мастера Бильбо, — заметил Сэм.

— Боюсь, что нет, — ответил Фродо. — Но это лучшее, что я могу сочинить.

— Ну, мастер Фродо, если вы еще раз попробуете, вставьте, пожалуйста словечко о его фейерверках, — сказал Сэм. — Что-нибудь вроде этого:

Был он волшебником света,Фейерверки делал из звезд,Делал лучшие в мире ракеты,Что горели, как огненный дождь.