Клоака - Доктороу Эдгар Лоуренс - Страница 45

Самое же ужасное состояло в том, что единственной надеждой не сойти с ума от столкновения со знанием, было беспредельное расширение этого знания, все большее и большее проникновение его мертвящим духом. Чтобы придать себе мужества, я пустился на хитрость, вообразив, что такое познание — это род инициации, своего рода духовное испытание, и что, когда ужас достигнет невыносимой степени, он внезапно кончится, и вот тогда в душе воцарятся свет и благодать, я смогу тогда наслаждаться миром — этим Творением Господним — не думая о тяготах реального знания до самой смерти. Так веселится пьяница, не думая о губительном воздействии алкоголя на его печень. Я не слишком религиозен, но с детства впитал догмы шотландских пресвитерианцев и поэтому не мог вполне серьезно поверить в сказку, которой пытался сам себя убаюкать. Я придумал ее с единственной целью — подобно Донну сохранить способность практически мыслить и действовать. Мы собирались в доме Тисдейлов, набравшись решимости выслушать все, что расскажет нам Мартин. В первую очередь нам надо было узнать, где находится странная лечебница доктора Сарториуса. Имелись и другие вопросы. Нам показалось, что Мартин был настолько подавлен интеллектом доктора, что готов сознательно сотрудничать с ним и работать на него. Но мы-то знали, что нашли его в подвале, в одиночной камере, умирающим от голода и истощения. Что произошло с Мартином, как вообще все это могло случиться? Донн не хотел подвергать Мартина формальному допросу с пристрастием, молодой человек был для этого еще слишком слаб. Единственное, что нам оставалось, — набраться терпения.

Вдвоем с Донном мы подолгу просиживали около Мартина, считая неразумным заставлять женщин слушать продолжение его рассказа. Молодой Пембертон поведал нам, что со временем он стал думать о Сарториусе так, как делал бы это сам Сарториус — то есть с поистине научной беспристрастностью.

— Я отстранился от собственной личности, я просто забыл о ней, — говорил он. — Мой отец? Это же абстракция, тварь, совершенно лишенная души и не стоящая того, чтобы тратить на нее силы и заботиться о ней. Интерес представляло только его тело — как объект научных опытов. Сарториус никогда не пытался меня в чем-либо убедить, нет, действительно он ничего от меня не хотел и ни к чему не принуждал… Мы заключили с ним джентльменское соглашение, и в результате я получил возможность узнать его сокровенные мысли.

— В чем заключалось это ваше джентльменское соглашение? — спросил Донн.

— Я обязался не пытаться бежать из своей тюрьмы и не вмешиваться в ход научных экспериментов. В обмен на это обязательство я получил полную свободу перемещения внутри здания… Я оставался в приюте на правах гостя. Симмонса это соглашение, мне казалось, не слишком радовало. Сарториус, как я понял, мало что смыслил в том, что не касалось его науки, и очень нуждался в людях, которые могли защитить его вненаучные интересы. В этом человеке не было ни хитрости, ни коварства. Он с пониманием и очень человечно относился к тем людям, которые искренне стремились понять, чем он занят.

В этой своеобразной лиге бессмертных состояли семь джентльменов. В один прекрасный день один из них умер. На самом деле умер, и доктор Сарториус пригласил меня присутствовать при вскрытии. Он произвел его на железном столе с приподнятыми краями и с водостоком в изножье. С потолка свисала гибкая трубка с душем на конце, из которого, непрерывно орошая труп, стекала холодная вода, предохраняя тело от разложения. Доктор попросил меня снять душ с потолка и, взяв в руки раструб, направлять струю воды туда, куда он мне скажет. Не могу точно сказать, делал ли Сарториус то, чем обычно занимаются судебные медики, но я почему-то в этом сомневаюсь. Доктор вскрыл грудную клетку и внимательно осмотрел легкие и бронхи. Затем настала очередь сердца. Сарториус извлек его из грудной клетки, тщательно осмотрел и заявил, что ни в легких, ни в сердце никаких изменений нет — они совершенно нормальны. Труп выглядел как-то необычно, так мне, во всяком случае, казалось. Лицо покойника безмятежное и неподвижное, на лбу ни одной морщины. Он был человеком среднего возраста, намного моложе остальных клиентов доктора Сарториуса. Это удивило меня. Между тем доктор продолжал работать и комментировать свои находки:

«Мистер Прайн пришел ко мне после того, как врачи поставили ему диагноз эпилепсии. Он был подвержен частым припадкам, и периодически у него случались преходящие параличи. По некоторым признакам, которые мне удалось обнаружить, мистер Прайн страдал сифилисом».

Сарториус тщательно осмотрел скальп покойного, а затем отделил его от черепа с помощью ланцета. Потом, взяв в руки трепан, отделил от черепа крышку, обнажив мозг. Я на удивление легко переносил это малоаппетитное зрелище. В присутствии Сарториуса я невольно заразился его интересом к тому, от чего мог умереть этот человек. Вскрытое тело источало неприятный гнилостный запах, откровенно говоря, оно нестерпимо воняло… Но меня, как ни странно, совершенно не трогал этот запах. Я воспринимал все происходящее как работу часовщика, которому необходимо вскрыть механизм часов, чтобы обнаружить причину поломки. При этом лицо покойного, как я уже говорил, оставалось спокойным и безмятежным, усиливая сходство с корпусом машины, которая не способна испытывать боли. Я был охвачен страстным любопытством — узнать, что именно обнаружит доктор Сарториус. Внутренняя поверхность крышки черепа оказалась изъеденной и шероховатой. Доктор показал мне три вдавления на черепе, где кость была истончена настолько, что пропускала свет лампы. Эти вдавления соответствовали местоположениям на поверхности мозга трех кораллово-красных твердых образований, которые словно поглотили в себя куски кости из черепа. Сарториус с таким воодушевлением рассказывал, что все это значит, будто пел торжественную песнь — то ли мне, то ли себе, это было не вполне ясно… Хотя он использовал термины обычной телесной медицины, его высказывания, в отличие от таковых у других врачей, были весьма конкретны и понятны… Я с напряженным вниманием следил за действиями его длинных тонких пальцев… мне на мгновение показалось, что эти пальцы способны говорить.

«Посмотрите на эти массивные спайки над сильвиевой бороздой — они превращают переднюю и среднюю доли в единую, неразделимую массу, — доктор говорил с едва заметным акцентом, это был даже не акцент, а особая, немецкая интонация, но она была. — И смотрите в этой области dura matert[9] — твердая мозговая оболочка — плотно приросла к мозговой ткани».

Я посмотрел в указанное им место… Самое ужасное, что я увидел, был гной — желтоватая творожистая масса, которую Сарториус рукой извлек из полости черепа и положил на чашку весов. Отложив в сторону инструменты, Сарториус вымыл руки под струей воды из душа.

«Однако, вы не могли не заметить, что большая часть черепа и мозга осталась совсем нетронутой. Это здоровые участки. К великому сожалению, я не могу в ходе данного исследования сказать, обязаны ли мы столь выраженной сохранностью черепа и мозга лечению, которое получал здесь покойный. Все, что мы можем утверждать, так это то, что мистер Эвандер Прайн, страдавший третичным сифилисом, прожил намного дольше, чем можно было надеяться. Пусть это послужит нам своеобразным утешением. В своих рассуждениях я основываюсь на труде «Лечение венерических заболеваний» доктора Рикорда. Могу подтвердить его находки: при третичном сифилисе в ткани имеются узлы, глубоко расположенные гуммы — ячеистые бугорчатые образования и очаги некроза, то есть омертвения». — До сих пор доктор говорил голосом, лишенным всяких эмоций, поэтому я был поражен, когда в его тоне прозвучало что-то человеческое. «Слишком поздно, — сказал он, — слишком поздно, даже для Сарториуса».

Было очень легко ошибиться в своих суждениях об этом человеке и воспринять его как бездушного специалиста-врача, способного огорчаться только от профессиональных неудач, и приписать ему земные, чисто практические мотивы… Однажды он попросил у меня разрешения провести на мне маленький эксперимент. Мне предложили лечь на кушетку и присоединили к голове два проводка, идущих от двух полюсов электромагнита. Электроды он приложил к моим вискам. От них он отвел еще два электрода, которые были припаяны к иглам, упиравшимся в вощеные бока вращающегося цилиндра, помещенного в большой деревянный ящик. Работая с проводками, Сарториус объяснял мне суть задуманного опыта. Цилиндр вращался маленьким медным паровым двигателем. Вся процедура продол жалась несколько минут, и, как обещал доктор, я не почувствовал ни боли, ни неудобства — я вообще ничего не почувствовал. Потом Сарториус продемонстрировал мне, что отпечаталось на боках вощеного барабана; как он объяснил мне, это было графическое представление электрической импульсации моего головного мозга. Я увидел правильные кривые, очень похожие на синусоиды, которые я сам чертил, изучая в школе математику. Этот замечательный прибор был изобретением доктора Сарториуса. Он сказал мне, что в целях своего исследования он предположил, что я человек с вполне нормальным мозгом — если я сам в этом сомневаюсь, это мое частное дело — и выдам ему нормальную картину колебаний электрической активности головного мозга, которая нужна ему как эталон. Для сравнения Сарториус показал мне другой цилиндр. На его боках была отражена активность мозга человека, пораженного страшной болезнью. Сарториус обнаружил этого больного на улице. Мы все знали этого несчастного, по прозвищу Месье. У этого Месье был выраженный тик, он заикался, неимоверно дергался всем телом, периодически руки и ноги больного сводило судорогой, он гримасничал и строил страшные рожи. Присутствие этого ненормального нельзя было выдержать дольше нескольких секунд. Бедолага вел себя как обезьяна, передразнивая мимику окружающих, особенно выражения отвращения и жалости. Сарториус объяснил мне, что такое театральное поведение связано с повреждением мозговой ткани несчастного… При записи электрической активности мозга Месье удалось выяснить, что кривая носит какой-то утрированный характер — это такая же линия, как у здорового человека, но все амплитуды увеличены в несколько раз. Действительно, на цилиндре Месье были видны гигантские беспорядочно расположенные пики, чередующиеся со столь же гигантскими впадинами, покрытыми так же беспорядочно расположенными зазубринами.

9

Твердая мозговая оболочка. — Прим. ред.