И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 109

— Её могли обидеть лишь твои извинения, подчёркивающие неловкость положения. Да ну её к чёрту! Лучше скажи, что с тобой? Ты прямо весь сияешь!

— Ещё бы! Вес кончилось отлично: акт о смерти Ментарочи написан и главный прозектор его подписал. А сам Ментарочи, вероятно, уже давно в горах. Генрих свистнул.

— Как это произошло? Когда?

— Он бежал на рассвете. Правда, немного раньше, чем ты советовал, но я воспользовался счастливым случаем: у прозектора было много вскрытий, и он подписывал документы, не очень вникая в их суть… Но что с тобой? Ты недоволен?

— Самое худшее, что ты мог сделать, это сейчас отпустить Ментарочи к партизанам!

— Но зачем же мы тогда забрали его из СС? Для того, чтобы выпустить? Ведь так?

— Я просил выпустить Ментарочи только после того, как я разрешу!

— Да какая разница! Как раз в это время выкопали братскую могилу и хоронили покойников…

— А завтра провокатор, раз уже выдавший Ментарочи, сообщит Лемке: Ментарочи, которого арестовало гестапо, снова в горах, жив, здоров! Лемке начнёт проверять, увидит акт о смерти, последовавшей во время операции…

— Боже, что я наделал! — Матини побледнел — Какой же я идиот!

Генрих нервно зашагал по комнате. Матини, обхватив голову руками, неподвижно сидел на диване, уставившись в пол.

— Скажи точно, в котором часу ты его отпустил?

— На рассвете, часов в шесть. Я дал ему гражданскую одежду, немного денег, пистолет…

— Знаешь куда он пошёл?

— Нет!

— Условились о дальнейших встречах?

— Тоже нет. Он пожал руку… мы даже поцеловались, но ни слова друг другу не сказали. Генрих снова зашагал по комнате, на ходу бросая отрывистые фразы.

— Положение хуже, чем ты предполагаешь. У Лемке акт о смерти, а человек жив. Кубис сошлётся на то, что мы его уговорили выдать арестованного. Я, ты и Лютц! Какой вывод сделает Лемке? Что есть организация, содействующая партизанам. Ведь нас трое…

— Я пойду к Лемке и всю вину возьму на себя. Скажу, что недоглядел, Ментарочи бежал, а я, боясь ответственности, спасая себя…

— Не говори глупостей! Дождаться почти конца войны и погибнуть из-за собственной неосторожности. Мы что-нибудь придумаем! Должны придумать! Нет такого положения, из которого не были бы выхода…

— Я тебе его предложил. Это единственный выход, который у нас есть.

— Ты когда-нибудь видел, как мелкие зверушки, загипнотизированные взглядом змеи, сами идут к ней в пасть? Вот твой выход! А мы найдём, должны найти что-то такое… Погоди, погоди, дай мне подумать немного… Знаешь что? Иди сейчас к Лютцу и предупреди его обо всём, а я тем временем проверю одну вещь… Возможно, это и будет выход! Только обещай — ни единого шага, не посоветовавшись со мной!

— Обещаю!

— Я позвоню Лютцу. А теперь не хочу терять времени, чем скорее мы что-нибудь решим…

Матини поднялся и направился к двери, но на пороге остановился, окинул Генриха печальным взглядом.

— Я так люблю тебя и Карла, и вот из-за меня…

— Если хочешь, во всём виноват я. Не продумал наш план до мельчайших деталей, не поговорил с Ментарочи, думал — успею, и вот… Впрочем, извиняться друг перед другом будем потом, а сейчас… сейчас уходи! Безнадёжно махнув рукой, Матини вышел.

Оставшись один, Генрих смог спокойно обдумать план, который зародился у него в голове во время разговора с Матини.

Да, кажется, это единственный выход! И действовать надо немедленно! Только время решит сейчас успех всего дела. Он, кажется, не ошибается в своих догадках… А что, если ошибается? Тогда придётся изобретать новый вариант. И как можно быстрее. А чтобы все проверить, надо… Генрих нажал кнопку звонка и вызвал Курта

— Позови Лидию и проследи, чтобы сюда, пока мы будем разговаривать, никто не заходил. Даже ты!

Курт встревоженно и вопросительно поглядел на Генриха, но, заметив, что обер-лейтенант раздражён, не решился ни о чём спросить и молча вышел. Не прошло и минуты, как появилась Лидия.

— Вы звали меня, синьор? Я вас слушаю! — голос девушки звучал весело, приветливо, как всегда, даже чересчур спокойно для такой живой девушки, как Лидия.

— Садитесь, пожалуйста, разговор у нас будет длинным. — Генрих придвинул девушке стул. — Вы не догадываетесь, о чём я буду говорить?

— Нет, синьор! Но, надеюсь, вы довольны мною. — Лидия опустила глаза, пряча чуть встревоженный блеск глаз.

— Я слышал от Курта, что вы собираетесь за него замуж! Лицо Лидии зарделось.

— Мы договорились подождать до конца войны…

— Вы его любите?

— Если девушка дала согласие…

— А он вас?

— Любит! — не задумываясь, ответила Лидия.

— Тогда я очень жалею, что всё так вышло. Я хорошо отношусь к Курту и хотел, чтобы его жизнь сложилась счастливо, но…

— Вы хотите сказать, что ему не позволят жениться на девушке итальянке? — с вызовом спросила Лидия.

— Я хочу сказать, что вы никогда не поженитесь! Никогда! И не потому, что кто-то не разрешит, а потому… Генрих остановился, сделал паузу и продолжал, отрубая слово от слова, — потому что тотчас после нашего разговора я вынужден буду арестовать вас и отправить на допрос!

Лидия вздрогнула, словно её неожиданно хлестнули нагайкой. В чёрных глазах блеснул злой огонёк.

— У вас для этого нет никаких оснований. Все ваши вещи, кажется, целы. Я уже год живу у графини, и за это время, кажется, не пропала ни одна мелочь.

— Не прикидывайтесь! Вы знаете, что я имею в виду!

— Я знаю лишь то, что я ни в чём не виновата!

— Это вы будете доказывать на допросе в гестапо.

— А разве это не допрос? Во взгляде девушки было столько презрения, что Генрих невольно смутился.

— Я не работник гестапо и не следователь… — сказал он, словно оправдываясь. — Я лишь хотел убедиться, виновны ли вы в том, в чём вас обвиняют. Чтобы знать, как мне держать себя с вами.

— И сейчас вы должны решить, виновна я или нет? — голос девушки дрожал от возмущения.

— Решать это будет суд…

— Суд? Какой?

— Тот, который будет судить вас и судил бы Ментарочи, если б он не бежал…

— Он бежал! Если бы у счастья было лицо, оно было бы сейчас похоже на лицо Лидии.

— Разве вы его знаете?

— Это мой отец!

— Так это вы сообщили ему о приезде наших парламентёров? Вы прочитали записку, которую Курт имел неосторожность передать вам?

— Курт здесь ни при чём!

— Это выяснит гестапо.

— А он чуть ли не молится на вас, он говорил…

— Мне не интересно, что говорил ваш соучастник…

— Курт ничего не знал!

— Это вы открыли дверь замка, впустили сюда вашего отца с партизанами, чтобы они взяли заложников?

Лидия вскочила со стула и стояла перед Генрихом выпрямившись, в том самозабвении горделивого презрения, ненависти и гнева, которое заставляет человека забыть об угрожающей ему опасности, бросить вызов сильнейшему

— Я спасла этим пятьдесят ни в чём не повинных людей! Ведь ваши наверняка расстреляли бы их в Пармо! Ну что ж, берите, делайте со мной, что хотите! Раз отец на свободе, он всё равно отомстит.

— Его поймали раз, поймают и второй. За каждым его шагом следит наш агент, работающий среди партизан.

— Ложь! Среди гарибальдийцев нет предателей!

— Святая наивность! Гестапо известен каждый шаг ваших гарибальдийцев.

— Выдумка, чтобы напугать!

— И сегодня, когда ваш отец начнёт радостно рассказывать, как ему удалось бежать, наш человек будет глядеть на него внимательным взглядом из-под мохнатых бровей, чтобы сейчас же…

— Боже мой, при чём тут брови? Я… я не понимаю…

— При чём брови? Это я так, между прочим. Просто раз в жизни видел такие густые, широкие и мохнатые брови… Я был поражён, увидев их.

— Не может быть!

— Вы не верите, что бывают такие брови? Но у вас будет возможность самой убедиться! Этот человек часто бывает в гестапо. Теперь его наверняка вызовут на очную ставку.

Впервые за всё время на лице девушки промелькнул страх, она вся поблекла, глаза с мольбой смотрели на Генриха.