И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 114

Новое назначение Кубиса всем пришлось по душе: Альфредо Лерро радовался, что избавится от опеки слишком уже педантичного Штенгеля. Софья была счастлива, что её молодой муж, которого она ревновала ко всем женщинам, будет работать на глазах у отца. Мария-Луиза надеялась, что Штенгель переедет в замок и её собственный роман с ним продвинется настолько, что она сможет сменить траурный наряд вдовы на свадебный убор невесты. Генрих рассматривал новое назначение Кубиса как лишний шанс для осуществления своих планов.

И лишь Кубис совершенно равнодушно относился к переменам по службе. Он уже вошёл в роль будущего владельца отары, магазина и дома. Целые вечера он теперь проводил с Софьей, проверяя отчёты управляющего фермой и старшего приказчика магазина. И тут они нашли общий язык: радовались удачным операциям с фруктами, продаже шерсти, волновались, замечая неточности в отчётах, или, обнаружив подозрительный счёт, огорчались, что перевелись верные и честные слуги. Они единодушно пришли к мнению, что управляющий фермой — человек ненадёжный и его надо непременно сменить.

Кубис буквально менялся на глазах у тех, кто его знал. У него никогда не было ни пфеннига за душой, не то что недвижимого имущества, и теперь в нём вдруг проснулись алчность собственника, корыстолюбие. Он стал меньше пить вначале из соображения экономии, а затем проникшись сознанием своего нового положения в обществе. И хоть не мог отказаться от морфия, но старался уменьшить ежедневные дозы, даже советовался по этому поводу с Матини. Желая упорядочить свои дела, Кубис забрал у Генриха многочисленные расписки и вместо них выдал одну, причём пометил в ней и окончательный срок погашения долга — 1 января 1945 года. В газетах его теперь больше всего интересовали не военные сводки, а колебания валютных бюллетеней, цены на шерсть, мясо, фрукты. Если раньше Кубис хотел пышно отпраздновать свадьбу — пригласить чуть ли не всех офицеров штаба, то теперь он настаивал на очень ограниченном количестве гостей.

— Кубис, вы становитесь скупым, — заметил как-то Генрих.

— Я убедился, что щедрость — сестра бедности. Если денег мало — их не ценишь. Если есть капитал — его хочется увеличить.

Софья была в восторге от того, как разумно планирует их жизнь Пауль, как осторожен он в тратах, как умеет угадывать её желания с полуслова. Вообще между нею и женихом установилось такое взаимопонимание, которое бывает порукой счастливых браков. Кубис, сам того не замечая, медленно менял своё отношение к Софье. Он уже не относился к ней как к ненужному и обременительному довеску. Ведь она не требовала от него пылкой любви, была ласкова, ровна в обращении, хорошая хозяйка. Она вполне разделяла мнение, что сейчас не время для пышной свадьбы, да и вообще всякая парадность ни к чему: лучше деньги, ассигнованные на это отцом, потратить на различные хозяйственные усовершенствования.

Итак, гостей на свадьбе было мало. Софья пригласила свою кузину из Пармо, Штенгеля и графиню. Пауль — генерала Эверса, Генриха, Лютца и Лемке.

Кубис получил отпуск на три дня, и молодожёны тотчас же после обеда должны были выехать в Пармо, к Софьиной тётке, наследницей которой нежная племянница вскоре собиралась стать. Но всё произошло не так, как планировали.

Когда все уселись за свадебный стол и генерал Эверс, на правах старшего, провозгласил первый тост, совершенно неожиданно появился курьер из штаба дивизии.

— Разрешите вручить, герр генерал, личную телеграмму.

Эверс стремительно поднялся и нетерпеливо выхватил телеграмму из рук курьера. Пробежав её одним взглядом, генерал мгновенье стоял совершенно неподвижно и вдруг покачнулся. Лютц, сидевший рядом, едва успел подхватить и поддержать генерала за плечи.

— Прикажете послать за врачом? — взволнованно опросил он.

— Не надо. Сейчас всё пройдёт…— чужим голосом ответил генерал и обвёл всех присутствующих долгим взглядом, задержав его на Лемке. — Выйду на балкон, и всё пройдёт…

— Я вынесу вам стул, — предложил Лютц.

— Не надо, — раздражённо бросил Эверс. Выйдя на балкон, генерал плотно прикрыл дверь.

— Верно, семейные неприятности, — прошептала графиня. — Возможно, что-то с женой… Откуда телеграмма, вы не обратили внимания?

— Из Берлина, — ответил курьер — Простите, что я принёс её сюда, но телеграмма срочная, и я считал…

— А жена у него и Дрездене, — не слушая объяснений, проговорила графиня.

— Возможно…— начал было Лютц. На балконе прозвучал выстрел. Все бросились к балконной двери.

Эверс лежал на полу, широко раскинув руки. Из виска тоненькой стрункой сочилась кровь.

Первым опомнился Лютц. Склонившись над генералом, он разжал пальцы, стиснутые в кулак, и осторожно вынул телеграмму. Через его плечо Генрих прочёл: «Немедленно выезжай на курорт», подписи не было.

Бледный как полотно Лютц стал на колени и приложил ухо к груди своего начальника. Сердце генерала Эверса не билось.

— Что это значит? — Лемке пытливо взглянул на Генриха.

— Пока это значит лишь одно — все мы должны быть на своих местах. Итак — Генрих поклонился Софье, которая дрожала, словно в лихорадке, вцепившись руками в плечо Кубиса — Пауль, ты оставайся возле жены, успокой её, а мы пошли.

— До прихода врача и начальника штаба — ничего не трогать, — приказал Лемке — Я тоже сейчас вернусь.

Офицеры вышли. Лемке тотчас свернул к штабу СС, Генрих и Лютц остались вдвоём.

— Что ты об этом думаешь, Генрих?

— Ничего хорошего это не сулит. Мне кажется… Погоди. Куда это бежит дежурный штаба?

От двери штаба навстречу им действительно бежал дежурный, дрожащими руками застёгивая на ходу мундир.

— Герр гауптман, герр гауптман! — дежурный остановился, переводя дыхание, губы его дрожали — Оберст Кунст застрелился у себя в кабинете.

— Он получил телеграмму из Берлина? — спросил Генрих.

— За пять минут до выстрела.

— Ему советовали поехать на курорт?

— Так точно! И даже немедленно!

— Сейчас же позвоните Лемке. Он у себя. До его приезда — в кабинет никого не пускайте.

Дежурный побежал обратно в штаб. За ним медленно поднялись на второй этаж Лютц и Генрих.

— Ну а теперь что ты скажешь?

— Я настолько ничего не понимаю, что мне кажется, будто я вижу все это во сне. — Вид у Лютца был ошеломлённый.

— Похоже на заговор. Включи-ка радио! Но радио, как и всегда в этот час, передавало лишь бравурные марши.

— Может быть, тебе надо сообщить в штаб командования? — спросил Генрих.

Лютц подошёл к телефону и собрался назвать условные позывные, когда в комнату вбежал запыхавшийся Лемке.

— Где Кунст?

— Я приказал никого не пускать в его кабинет до вашего прихода.

— Но что, что всё это значит?

— Точно с таким же вопросом я хотел обратиться к вам.

Все выяснилось лишь к вечеру, когда в Кастель ла Фонте прибыл специальный самолёт из Берлина. Уполномоченный Гиммлера привёз приказы об аресте Эверса и Кунста. Он должен был доставить обоих арестованных в штаб-квартиру.

Командир дивизии генерал-лейтенант Эверс и начальник штаба дивизии оберст Кунст обвинялись в том, что они принимали участие в заговоре против фюрера и были причастны к покушению на его особу.

Недовольство фюрером, возникшее после поражения на берегах Волги и все возраставшее, по мере того как немецкая армия терпела новые и новые неудачи, действительно привело к заговору.

Заговорщики ставили свой целью ликвидировать Гитлера и выдвинуть на его место другую фигуру, устраивающую англо-американцев, чтобы заключись с ними сепаратный мир, который бы позволил Германии вести войну только на Восточном фронте.

Шестого июня англо-американцы высадились на французском берегу Ла-Манша и открыли второй фронт. Это заставило заговорщиков прибегнуть к решительным мерам. 20 июля 1944 года было совершено покушение на Гитлера.

Но бомба хоть и разорвалась в условленном месте и в условленный час, только контузила фюрера. Головка заговора была тотчас раскрыта, и теперь Гиммлер жаждал как можно скорее схватить всех участников заговора и причастных к нему офицеров высшего командования. В списке государственных преступников, насчитывающем около двух тысяч фамилий, значились и фамилии генерала Эверса и оберста Кунста.