И один в поле воин - Дольд-Михайлик Юрий Петрович - Страница 122

— О Лемке мы поговорим потом. А сейчас о тебе. Где твоя переводчица?

«Значит, успел сообщить об исчезновении Лидии. Итак, ничего нельзя скрывать. Надо принять бой. Ошеломить Бертгольда откровенностью…»

— Почему ты молчишь, не расскажешь, как помог ей бежать? Снова любовная история?

— Любовной истории не было! А бежать я помог.

Насмешливая улыбка исчезла с лица генерал-майора, вид у него, как и рассчитывал Генрих, был ошеломлённый. Это сбило Бертгольда с позиции стремительного нападения.

— Ты говоришь мне об этом так, словно докладываешь обычную вещь. И даже не стараешься оправдаться

— Я отважился говорить с вами откровенно, — ведь передо мной сейчас сидит не генерал-майор, а мой названный отец и будущий тесть. Я надеюсь, что с ним могу быть откровенен.

Бертгольд с удивлением и любопытством взглянул на Генриха. Тот спокойно выдержал его взгляд.

— Зачем ты это сделал?

— Я проверял её несколько раз и уверен: девушка ни в чём не виновата. Я не хотел, чтобы Лемке замучил её в гестапо, ведь я сам пригласил её работать переводчицей, она долго отказывалась. Я дал слово офицера, что гарантирую девушке безопасность. А офицерское слово я привык держать. Вот вам мой искренний и откровенный ответ.

— Где твой друг Матини?

— Вчера Лемке сообщил мне, что Матини работает врачом в партизанском госпитале.

— А твой второй приятель, Лютц? Где он?

— Бежал в Швейцарию.

— И ты им обоим помог?

— Лютцу помог, я на него рассчитываю, ведь мы условились встретиться с ним в Швейцарии. А что касается Матини, то я даже не знал о его намерениях. У меня в ящике стола лежит письмо, которое он оставил удирая. Можете его прочесть и вы увидите, что Матини… Сейчас я его найду… Бертгольд прервал его раздражённым жестом.

— Мне сейчас не до этого! Ты знаешь, что Лемке ставит вопрос о твоём аресте и допросе?

— Я ждал этого. Я уже говорил вам, как сложились между нами отношения. Но я всегда надеялся, что без вашей санкции он не осмелится это сделать.

— Ты что думаешь, что я буду покрывать твои глупости, даже преступления? Я, Вильгельм Бертгольд?

— Нет, я думаю, что вы человек более широкого кругозора, нежели этот Лемке, который дальше своего носа ничего не видит, а на обобщения и вовсе не способен.

— Оставь в покое Лемке. Он отвечает за свои действия, а ты — за свои. А для философских размышлений у меня сейчас нет времени. Поговорим о более конкретных вещах. Итак, ты знал, что Лемке собирается тебя арестовать, и, надеясь на моё вмешательство, спокойно ждал.

— Если б он посмел это сделать, я бы разрядил свой пистолет в него и в тех, кто пришёл с ним! Стрелять я умею, это вы знаете, — на всякий случай решил напомнить Генрих.

— Что-о? Сопротивление властям?

— Вы знаете, что никакой власти уже не существует, майн фатер! Есть разрозненные группы вооружённых людей…

— Мы снова уклоняемся от темы, единственной, которая меня сейчас интересует. Зачем ты способствовал бегству переводчицы, Лютца, закрыл глаза на подозрительное поведение Матини? — В голосе Бертгольда зазвучали зловещие нотки, которых Генрих раньше не слышал, но о существовании которых догадывался.

— Прежде чем ответить, мне снова придётся прибегнуть, как вы говорите, к «философским размышлениям», против которых вы так возражаете. Возможно, они и будут ответом на ваш вопрос. Вы разрешите?

— Пожалуйста, покороче!

— Мы с вами, майн фатер, как и все, патриоты фатерланда, должны сейчас думать не о сегодняшнем дне, а о дне завтрашнем, о дне реванша за поражения, которые наш народ дважды понёс на протяжении этого проклятого двадцатого века. Нам надо иметь друзей на будущее. Мы с вами натворили массу преступлений в Европе, пусть хоть капля добра, убедит мир, что в Германии ещё есть порядочные люди… Что произойдёт, если Лемке замучает или расстреляет этих трех людей? Разве это остановят грохот советских «катюш» в Берлине? Или снова отодвинет Восточная фронт к берегам Волги?

Генрих почувствовал, что зашёл слишком далеко, но не мог уже сдерживаться.

Бертгольд с непроницаемым видом смотрел на своего будущего зятя. С каждым новым словом Генриха в нём закипала бешеная злоба. Романтический дурак, дерзкий мальчишка, который своей глупостью чуть не загубил все его планы. О, если б не те два миллиона, что лежат в Швейцарском банке, он бы показал этому слюнтяю! Но деньги положены на имя фон Гольдринга. И вместо того, чтобы пустить ему пулю в лоб… надо думать о его спасении. Без этих двух миллионов Бертгольду не обойтись, особенно теперь, когда ему не удалось вырвать собственные сбережения из немецкого банка.

— Когда ты собрался бежать? — мрачно спросил Бертгольд, словно не слыша всего сказанного Генрихом.

— Сегодня ночью!

— Куда именно?

— Мы же с вами условились: в Швейцарию, к Лорхен.

— Чековая книжка при тебе?

— Я послал её на хранение в Швейцарский банк. Вот квитанция.

— А ты не боишься, что ею может воспользоваться кто-либо другой?

— О нет! Ведь надо знать ещё условные обозначения. Кроме того, в банке хранятся оттиски пальцев каждого вкладчика. Об оригинале подписи я не говорю — подпись можно подделать…

Генрих внимательно взглянул на Бертгольда, проверяя, какое впечатление произведут его слова.

— Завтра на рассвете мы с тобой вместе выедем в Швейцарию!

— Вместе? Вдвоём? — на лице Генриха промелькнула такая неподдельная радость, что у Бертгольда немного отлегло от сердца.

— Дорога опасна, завтра предвидится капитуляция всего Лигурийского фронта. Думаю, что нам с тобой на всякий случай надо обменяться завещаниями: ты уполномочишь меня пользоваться своим текущим счётом в Швейцарском банке, а я дам тебе доверенность на право распоряжаться моим состоянием. Понятно, если произойдёт несчастный случай, я лично передам все твои капиталы Лорхен, как твоей невесте. Надеюсь, ты поступишь так же, ежели что-нибудь случится со мной.

— О, какие чёрные мысли вас одолевают! Пройдёт всего два дня и мы в безопасном месте, на берегу горного озера. Будем сидеть с удочками в руках и вспоминать о суровых, но полных своеобразной романтики днях.

— Так ты не возражаешь против обмена такими доверенностями? — прервал патетические излияния своего будущего зятя практичный Бертгольд. Он решил, что его отношения к Генриху будут зависеть от ответа последнего на поставленный вопрос.

— Как вы можете спрашивать об этом, майн фатер? Вы же знаете — для меня ваша воля — закон!

— Хорошо, что хоть в этом ты оправдал мои надежды, тяжело вздохнув, проговорил Бертгольд.

— Вы меня очень огорчили, майи фатер! Неужели то, что я помог двум симпатичным мне людям… имеет такое решающее значение для вас?

— Меня волнует, что ты дружишь с подозрительными людьми. Это доказывает, что твои патриотические чувства…

— Вы ошибаетесь, майн фатер! — горячо запротестовал Генрих. — Возможно, я не точно выразил свою мысль или вы невнимательно слушали меня. Тогда я ещё раз вернусь к тому, о чём говорил несколько минут назад. Я считаю, что прямолинейность иногда пагубна. В наше время надо быть гибким политиком, а не просто солдатом. Живя сегодняшним днём, мы забываем о дне завтрашнем, о реванше, который обязаны взять. Это, по-моему, высший патриотизм. Я был патриотом своей родины и останусь им до последнего вздоха. Даже сейчас, когда до конца войны остались считанные дни, а может, и часы, я, не колеблясь, отдам жизнь, если буду знать, что жертва эта пойдёт на благо моего народа. Эти слова я сказал вам впервые в далёкой Белоруссии, когда тёмной осенней ночью меня привели в ваш кабинет. Эти же слова я повторяю вам здесь, в Италии, накануне конца войны.

Бертгольд не мог не отметить, с каким внутренним волнением Генрих произнёс последние слова, и это до некоторой степени успокоило генерал-майора.

— Ты знаешь, зачем я прибыл сюда? — спросил он после длинной паузы и, не дожидаясь ответа Генриха, продолжал:— Не только за тем, чтобы помочь тебе избежать плена и всего, что ждёт офицера побеждённой армии.